Частица души, оставшаяся на крымском побережье

Продолжу рассказ об Иване Ефремове. Писать о нем особенно интересно, поскольку он был не только писателем и ученым, но еще и человеком, во многом самостоятельно определившим развитие собственной личности и свою судьбу в одну из самых непростых эпох.

Петроградский адрес вернувшегося из Херсона юного Ефремова нам не известен. Большинство биографов полагает, что он вряд ли останавливался у отца. Сам же Иван Антонович умалчивал о своих отношениях с родителями в тот период, до нас дошли лишь его грустные замечания: «Мы были воспитаны в старинных правилах. Мало-мальски подросшие дети не могли быть в тягость родителям или родственникам». А вот еще: «Надо бы сказать, что только потому, что эта кондовая семья разбилась, мои способности смогли пойти туда, где мне самому хотелось их применить».

Ефремов решил, что ему следует завершить среднее образование, поступил в 23-ю советскую единую трудовую школу и окончил ее экстерном уже в 1924-м. Приходилось совмещать учебу с заработками на жизнь. Иван Антонович так рассказывал об этом в своем очерке «Путь в науку»:

«Я начал с разгрузки дров из вагонов на товарных станциях Петрограда. В одиночку удобнее всего выгружать “швырок” – короткие поленья по пол-аршина в длину. “Шестёрку” (110 см) один далеко не отбросишь, завалишь колеса вагона, и придется перебрасывать ее дважды. За разгрузку вагона в 16-20 тонн швырковых дров платили три рубля. Если втянуться в работу, то за вечер можно было заработать шесть рублей – примерно треть месячной студенческой стипендии. Но после такой работы домой приходил далеко за полночь, в беспокойном сне виделись бесконечные дрова, а на следующий день я почти ни на что не годился. Кроме того, такая работа требовала усиленного питания, потому что надо было жить и питаться не как студенту, а как грузчику, расходуя гораздо больше денег, чем зарабатывал».

Через некоторое время Ефремову удалось найти товарища, вместе с которым он ходил по дворам и нанимался пилить, колоть и укладывать дрова в подвалы. Впоследствии ему удалось устроиться шофером в один из артельных гаражей – это было уже совсем другое дело! Но с трудом найденную работу все-таки пришлось оставить перед выпускными экзаменами.

Несмотря на все трудности, к серьезной науке Иван Антонович начал подступать еще до окончания школы. В 1922-м он отправляет профессору Горного института и президенту Русского палеонтологического общества Николаю Николаевичу Яковлеву письмо с просьбой принять и помочь советом. Немногословный и высокомерный Яковлев встретился с Ефремовым, выслушал его и дал записку для библиотеки при Геологическом комитете. Уже по пути туда Иван прочел: «Дать этому щенку книги и пускать в читальный зал». Представляю, как молодого человека оскорбил профессорский стилёк! Но главное уже произошло – путь к книгам был открыт.

В тот же период Ефремов встречался с занимавшимися палеонтологией академиками Алексеем Алексеевичем Борисяком и Петром Петровичем Сушкиным. И тот, и другой встретили юношу с гораздо большей теплотой, словно заранее понимая, что у них впереди годы плодотворной совместной работы.

Однако заняться наукой сразу после школы Иван Ефремов не смог. Сушкин хотел ему помочь, но в Геологическом музее, где Петр Петрович тогда заведовал галереей, не оказалось свободных вакансий. А ведь надо было на что-то жить. По совету старого капитана Дмитрия Афанасьевича Лухманова Ефремов отправился на Дальний Восток. Будущий палеонтолог плавал матросом на судне у берегов Сахалина и по Охотскому морю. Иван Антонович вспоминал, что в команде были далеко не сливки общества, а потому только «врожденная сила и боксерское умение» помогли ему отстоять «свое достоинство» в «компании со всякой шпаной».

Осенью 1924-го Ефремов вернулся в Ленинград и по рекомендации Сушкина поступил на биологическое отделение физико-математического факультета ЛГУ. Вначале – вольнослушателем, через год – студентом. А в 1925-м у Петра Петровича освободилось место препаратора в Геологическом музее, и Иван Антонович стал научно-техническим сотрудником Академии наук.

Но уже в 1926-м, на третьем курсе, Ефремову пришлось оставить учебу. Точных причин мы не знаем. Некоторые биографы связывают это с тем, что Иван Антонович не получал стипендию, поскольку не был рабфаковцем и коммунистом и, более того, подвергался постоянному давлению за его непролетарское происхождение.

Зато в том же году в жизнь Ефремова вошли экспедиции. Как подсчитывал он сам, за всю жизнь ему довелось совершить семнадцать палеонтологических и четырнадцать геологических экспедиций. В двадцати шести из них он был не просто участником, а руководителем.

Рассказы о его научных поездках потребовали бы отдельных очерков – ограничусь лишь парой драматичных эпизодов. В рассказе об экспедиции на гору Богдо Ефремов вспоминал:

«Обнажения пластов на склонах горы замыты натечной сверху глиной, усыпанной обломками известняка. Глина засохла плотной коркой, и, цепляясь за обломки известковых плит, можно подниматься по довольно крутым склонам почти до 60 градусов. Держа в одной руке молоток, без которого охотник за ископаемыми не может ступить ни шагу, другой забиваешь кирку в склон горы и осторожно подтягиваешься выше. Конечно, иногда бывают неприятные минуты, когда ноги соскальзывают, кирка вырывается из рыхлого размытого склона, и начинаешь сползать вниз сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Но, мгновенно снова забив кирку поглубже, останавливаешься и продолжаешь таким же способом прерванное продвижение наверх. Спускаться можно, вырубая ступеньки, или, в прочном костюме, можно медленно сползать, просто сидя и упираясь на пятки, притормаживая киркой или молотком. Обычно в процессе работы очень быстро привыкаешь проделывать все это автоматически, не отрывая взгляда от кусков известняка и беспрерывно расколачивая плиты.

Лишь по самым крутым склонам мне приходилось взбираться с канатом. Канат я закреплял за железный рельс, поставленный в качестве репера на самой вершине горы. Отклоняясь куда-нибудь в сторону, я забивал железный лом в склон горы и закидывал на него канат. Таким способом я мог делать значительные отклонения в ту или другую сторону, оставляя канат надежно привязанным за железный репер на вершине. Однажды я плохо забил лом; закинув за него канат, я начал спускаться. Вдруг лом вырвался из рыхлой натечной глины, и я моментально полетел вниз. Падая, я крепко вцепился в канат, который, как только размотался до репера, резким толчком натянулся, ободрав мне кожу на руках, и я, качнувшись, как маятник, перелетел на другой склон, приняв отвесное положение относительно репера. Пожалуй, эта секунда была одной из самых неприятных в моей жизни. По счастью, я не выпустил каната и потом легко взобрался на вершину, проклиная изобретенный мною способ».

А вот как Ефремов описывал одно из своих путешествий к недрам земли:

«В шахты я обычно спускался прямо на канате, закрепленном за лом, вбитый в край воронки, образовавшейся вследствие осыпания земли вокруг устья шахты. Спуск производили коллектор и рабочий. На конце каната привязывалась палка, обычно ручка от кирки, закрепленная в большой петле. Я пролезал в петлю, усаживался на палку и, держась руками за канат, пятился назад в воронку шахты. В самой шахте нужно было все время отталкиваться ногами от стенки шахты, так как канат полз по одной из стенок, а не был закреплен в центре над шахтой. Подъем производился в обратном порядке. В этом случае приходилось как бы идти по стенке шахты лицом вперед, что менее неприятно. Были случаи, когда из особенно глубоких шахт мои помощники были не в силах вытащить меня обратно и извлекали только при помощи лошадей. Огромная сеть выработок под землей нередко не могла быть обследована за один раз, и я проводил в подземных работах дни и ночи, иногда по трое суток не выходя на поверхность. Помощники мои обычно отказывались спускаться вместе со мной из страха перед обвалом, и в большинстве случаев я работал один.

Глубочайшая тишина и темнота старых заброшенных выработок имеет какое-то своеобразное очарование. Работа настолько затягивает, что не замечаешь, как бегут часы. День или ночь там высоко на поверхности – совершенно все равно: здесь переходишь на другой счет времени. То проходишь по высоким очистным работам, где гулко отдаются шаги и теряется слабый свет свечи, то ползешь, еле протискиваясь, в узких сбойках, то карабкаешься по колодцам, восстающим на другой горизонт. Иной раз проходишь по широкому штреку, и вдруг тебя подталкивает каким-то инстинктом; резко останавливаешься – и вовремя: в двух-трех шагах впереди чернеет огромная круглая дыра большой шахты, уходящей на более глубокий горизонт».

Очевидно, что с самого начала своей экспедиционной деятельности Иван Ефремов никак не вписывался в бытующие подчас представления о кабинетных ученых. Тем не менее его теперешнее научное наследие включает около ста больших работ и двухсот прочих публикаций, среди которых заметки, рецензии, отзывы, статьи. Труды Ефремова затрагивали тематику древнейших наземных позвоночных, включая фауны динозавров в СССР и Монголии. Еще в середине 1930-х Иван Антонович наметил идеи будущей «тафономии» – науки о закономерностях захоронения органических остатков и их перехода из биосферы в литосферу, в результате которых остатки организмов становятся окаменелостями.

Исследования молодого ученого получили заслуженное признание. В 1929-м Ефремов стал научным сотрудником II разряда, с 1930-го – научным сотрудником I разряда, а с 1935-го – ученым специалистом. В 1932-1935 годах Иван Антонович прошел курс геологоразведочного факультета Ленинградского горного института, получив диплом горного инженера. В том же 1935-м по совокупности научных работ ему была присвоена степень кандидата биологических наук по разделу «Палеонтология» без официальной защиты.

В 1937-м Ефремов вполне мог быть арестован, когда среди множества ученых был репрессирован его бывший тесть Н. Свитальский, вице-президент Академии наук УССР, а в начале 1938-го арестовали руководителя его первой экспедиции М. Баярунаса. Ожидая ареста, ученый сжег большую часть дневников и писем. Но беда прошла стороной.

В марте 1941-го за работу «Фауна наземных позвоночных средних зон Перми СССР» Ефремову была присвоена ученая степень доктора биологических наук. В начале Великой Отечественной Иван Антонович занимался эвакуацией коллекции Палеонтологического института. В конце 1941-го – начале 1942-го Ефремов выступал консультантом экспедиции «особого назначения» в Свердловске, Чкалове и Приуралье. Весной 1942-го в Свердловске он перенес тяжелую форму лихорадки тифозного типа, получив болезнь сердца, которая надолго приковала его к постели.

Именно с этого времени и началась его серьезная писательская работа. В литературном творчестве Иван Антонович пробовал себя еще в юности: в середине 1920-х взялся за роман об Атлантиде, но так и не дописал его, а в 1930-е безуспешно пытался записывать воспоминания геолога. И только в 1942-1943 годах, восстанавливаясь после болезни, Ефремов написал цикл из семи рассказов о путешествиях и приключениях, где героями выступали моряки, геологи, летчики и инженеры. Эти произведения сразу полюбились читателям. А Ефремова, делавшего свои первые шаги в литературе, сразу приняли в Союз писателей СССР.

Впереди были знаменитые книги: «На краю Ойкумены», «Туманность Андромеды», «Лезвие бритвы», «Час Быка», «Таис Афинская». Разговор о каждом из этих произведений потребовал бы отдельной статьи, поэтому просто рекомендую прочесть их всем, кто еще не сделал этого.

Мне же хотелось бы поговорить о том, что связывало Ефремова с Крымом. Впервые после юности он вернулся туда в 1950-м. Останавливался в Доме Творчества писателей в Коктебеле, познакомился с вдовой Волошина Марией Степановной.

Наверное, уже тогда Иван Антонович вторично влюбился в эти края – не так, как в юности – более зрелым и глубоким чувством. Впоследствии он писал о том, как в Крыму сами собой приходят мысли «на идиллические темы»: «О красоте, уходящей из мира, например… И ее пришествии в мир – на следующем изгибе спирали! О Крите и Мохенджо Даро, о гигантских пралюдях, о вертикальной (меридиональной) миграции человечества в его постепенном размножении и последовавшей затем великой широтной миграции средиземного пояса, что и отражено в старых легендах как смена Лемуров на Атлантиков. О эволюции общего идеала красоты человеческого тела в связи с общим развитием и сменой культур».

Ефремову хотелось вновь и вновь возвращаться на лазурный полуостров. Один из самых драматичных визитов произошел в 1953-м.

Он направился туда за рулем собственной «Победы». С ним была его вторая жена Елена Дометьевна Конжукова и их сын Алан, только что закончивший девятый класс. Местом отдыха Ефремов вновь избрал коктебельский Дом Творчества. Вместе с женой он продолжил общение с Марией Степановной Волошиной. Все было прекрасно, но на душе скребли кошки: жена была верным другом, матерью его сына, но из сердца ее все больше вытесняла другая – юная Таисия Иосифовна Юхневская. Не выносивший ложь Ефремов тяжело переживал двойственность своего положения.

И все-таки он отправил жену и сына в Москву одних, а потом потребовал у Таисии, чтобы она приехала к нему на юг. Они ездили по всему Крыму, а потом остановились в Уютном – маленьком поселке прямо под Судаком. Сняли там домик и провели несколько романтичных дней. Правда, однажды с ними чуть не случилась беда. Таисия гуляла по берегу моря, собирая мидии, и вдруг увидела что-то необычное, потянулась. Иван едва успел одернуть ее руку – это был опасный скат, укрывшийся среди морских камней[1].

Вот как О. Еремина и Н. Смирнов писали об этой их поездке в своей замечательной книге «Иван Ефремов»: «Белые дороги Крыма ведут, казалось, в самое сердце истории. Величественные башни Судака – летописного Сурожа, Никитский Ботанический сад с редкими породами деревьев и лестницей, обрамленной цветами, безмятежная Ялта, зубцы Ай-Петри в небесной синеве, легендарный, опаленный пожаром недавней войны Севастополь, таинственный, спрятанный в ущелье Бахчисарай, каменные арки и подземелья Чуфут-Кале – города на плоской вершине горы, такого древнего, что следы тележных колес глубокими колеями врезались в каменные плиты…». Мне – что Саше Кругосветову, что Льву Яковлевичу Лапкину, – до сих пор бесконечно влюбленному в Крым, каждое из приведенных выше слов отдается личными незабываемыми воспоминаниями[2].

Многие крымские впечатления Ефремова нашли отражение в его романах. Приведу отрывок из той же книги Ереминой и Смирнова:

«Ай-Петри найдет свое место в “Лезвии бритвы”, в описании трехдневного весеннего путешествия Гирина и Симы – мы узнаем в этой картине Воронцовский сад: “Первый день они провели на склонах Ай-Петри, в колоннаде сосен и цветущих ярко-лиловых кустарников, под мелодичный шум ветра и маленьких водопадов, как бы настраиваясь на тот музыкальный лад ощущений, какой получает каждый человек на земле Крыма, Греции, средиземноморья, понимающий свое древнее родство с этими сухими скалистыми берегами теплого моря”.

В романе “Туманность Андромеды” Дар Ветер и Миико Эйгоро уплывают на одинокий пустынный островок, поднимаются на его верхушку, вдыхая терпкий запах кустов, торчавших из расщелины. В описании островка мы узнаем гурзуфские Адалары: “Грозный обрыв андезитовых скал навис над пловцами. Изломы каменных глыб были свежими – недавнее землетрясение обрушило выступавшую часть берега. Со стороны открытого моря шел сильный накат. ‹…› Потревоженные чайки носились взад и вперед, удары волн передавались через скалы, сотрясая массу андезита. Ничего, кроме голого камня и жестких кустов, ни малейших следов зверя или человека”.

Гигантская стрельчатая арка в темной скале, под которой ныряльщики находят статую золотого коня, тоже узнаваема: это Пушкинский грот возле скалы Шаляпина. Может быть, баснословные богатства генуэзцев, построивших крепость на неприступной высоте, подтолкнули писателя к мысли о золотом коне?

Энергия Гурзуфа, его пламенность и безмятежность отчетливо ощущаются в земных главах “Туманности”».

В последующие годы врачи запрещали Ефремову ездить к морю из-за ухудшающегося состояния здоровья. Он жаловался в письмах: «Врачишки меня не пускают в Крым и не позволяют управлять автомобилем». И все-таки Иван Антонович вновь и вновь ездил на лазурный полуостров, несмотря ни на что.

В последний раз он посетил Крым в октябре 1967-го за пять лет до смерти. Осеннее море штормило, накрапывал дождь, но это не мешало Ефремову любоваться Ялтой. Вместе с ним была прекрасная Таисия, ставшая его женой – свою Таис Афинскую в одноименном романе он списывал именно с нее. Они ездили по всем знакомым местам: мимо Никитского сада, Гурзуфа, отправились в Коктебель. Иван Антонович догадывался, что вряд ли вновь доберется до Крыма.

В письме-завещании, которое Таисия Иосифовна найдет после смерти супруга, будут такие слова: «Мне бы хотелось, чтобы ты побывала в тех местах, где мы были с тобой и где я мечтал побывать с тобой вместе… съезди в Крым, посмотри на Ай-Петри, погуляй в Никитском саду под нашими любимыми кедрами и секвойями, съезди в Гурзуф и особенно в Уютное, где Генуэзская крепость и “Фаютин сад”. Искупайся в Новом Свете, побывай в Феодосии и дойди до Берегового. И во всех этих местах я буду с тобой, потому, что мои глаза смотрят на все это рядом с тобой, и большое счастье нашей любви жило здесь вместе с нами».

Могила Ефремова находится на кладбище в поселке Комарово под Петербургом. Но в литературных кругах в свое время ходили слухи, будто нет там под надгробием никакой урны с прахом, а его развеяли над Индией, как велел покойный. На мой взгляд, слишком экзотично. А в Коктебеле, например, вам многие скажут, что прах Ефремова был развеян, но не в какой-то Индии, а над Золотыми воротами. Не знаю, где тут правда, где вымысел. Бог с ним, с прахом земным, но частица души Ивана Антоновича, я уверен, навсегда осталась на крымском побережье.

[1] Возможно, им встретился морской кот (донный скат-хвостокол) с ядовитым шипом на хвосте.

[2] О собственных путешествиях с любимой по Крыму я написал рассказ «Сны любви», вошедший в сборники «Пора домой» и «Светящиеся ворота».