При том, что Маяковский относился к Багрицкому свысока, снисходительно признавая одаренность, но и критикуя: "Интересничает, а поэт талантливый!" Да, тот интересничал вовсю. Воспевал в самых энергичных выражениях морскую стихию – а сам к воде подходить побаивался. Намекал, что шрам на его лице от сабельного удара – а то было последствие кожного заболевания. В сущности, он был, по словам современников, скромным и застенчивым человеком. Воспевавший людей сильных и смелых, страстную любовь и смертельную опасность, Багрицкий страдал астмой (которая и свела его в могилу в 38 лет) и из дома выходить особо не любил. Такой вот тип странника-домоседа.
Когда в перестройку раздавались голоса, что Багрицкого надо "отменить" за то, что он, дескать, воспевал чекистов, мне было смешно. Он воспевал и контрабандистов (что не нравилось Маяковскому), и рыбаков, и солдат, и Тиля Уленшпигеля. Все героическое, что давало почву его пылкому поэтическому воображению.
В тот век именно чекисты и комиссары были героями – на той стороне баррикад, на какой оказался одесский юноша из еврейского мещанства Эдик Дзюбан, выбравший себе звучный (и, в общем, пошловатый) псевдоним "Багрицкий": багряный, темно-красный.
В 1917 году ему было уже 22 года. Он успел стать известным в узких кругах литературной Одессы за изысканные, прямо-таки декадентские стихи:
И звонко дребезжат зелёные цикады
В прозрачных венчиках фарфоровых цветов,
И никнут дальних гор жемчужные громады
В беретах голубых пушистых облаков.
Какую сторону в противостоянии красных и белых поэту выбрать, решила судьба, ну и происхождение тоже. На Юге он успел послужить в Красной армии. Но, как пишут, в боях участия не принимал, а работал в агитационной печати. С 1925 года по настоянию активных и влиятельных друзей из "южнорусской литературной школы" во главе с
Валентином Катаевым он поселился в Москве и быстро стал известен на всесоюзном уровне. Стал восприниматься чуть ли не как комсомольский поэт номер один.
Где широкая дорога,
Вольный плес днестровский,
Кличет у Попова лога
Командир Котовский.
Он долину озирает
Командирским взглядом,
Жеребец под ним сверкает
Белым рафинадом.
Жеребец подымет ногу,
Опустит другую,
Будто пробует дорогу,
Дорогу степную.
Эдуард Багрицкий и Валентин Катаев. 1919. Фото: Музей истории российской литературы им. В.И. Даля / Дзен-канал журнала "Родина"
Именно эти строки наиболее высоко ценил Маяковский… Что ж, в них, и правда, много силы, энергии, прямо-таки огня. А на месте Котовского мог быть кто угодно – от какого-нибудь Чингачгука на мустанге до барона Унгерна (ну, это если бы судьба автора обернулась иначе).
Однако со временем стихи Багрицкого стали меняться – усложняться по форме, играть новаторскими ритмическими конструкциями, углубляться содержательно. Поэт, который знал, что долго ему не прожить, мучительно размышлял о смерти. Ему хотелось умереть героически. И вот из этого желания возникали строки, которые наизусть заучивали поколения наших соотечественников, которые повторяли солдаты на всех войнах вплоть до нынешних дней:
Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.
Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.
Возникай содружество
Ворона с бойцом —
Укрепляйся, мужество,
Сталью и свинцом.
Чтоб земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
Из костей взошла.
Это из поэмы "Смерть пионерки", которую сегодня исследователи считаю вещью таинственной, исполненной мистики и попыток разобраться в сути мироздания. "Юность новая из костей взошла…" Жутковато, не правда ли? Багрицкий размышляет о том, что будет после смерти – возможен ли ответ? Вряд ли. Но Багрицкий продолжал думать об этом до самого конца, который он принял как философ. Вот еще из воспоминаний: "Врачи и сёстры в больнице, где Багрицкий провел последние свои дни, говорили, что среди тяжёлых больных они давно не видели такого мужественного, терпеливого и весёлого человека. Сначала они полагали, что он не сознает всей серьёзности своего положения, потом увидели, что он всё понимает. И неизменное его спокойствие и шутливость – не от неведения, а именно от понимания неотвратимости и огромности того, что ему предстоит"…
Кстати, именно в честь Багрицкого был назван другой романтик, ещё более популярный у нынешних молодых литераторов –
Эдуард Савенко, родившийся через 9 лет после его смерти и впоследствии взявший себе совсем уж безвкусный псевдоним "Лимонов"…
Думаю, причина популярности Багрицкого у молодёжи в том, что его романтичные стихи – это нечто сугубо воображаемое, отдельное от здешнего мира, как будто увиденное на экране, в виртуальной реальности. Написанное при этом странными, завораживающими, будто шаманскими ритмами. Очень декоративное, очень привлекательное. В общем, некое воплощение поэзии, какой она видится многим сегодня. Да, это понимание поэтического можно считать неполным и даже неправильным. Но к Багрицкому оно подходит на все сто, а кто скажет, что он не поэт?
