Дочь двух отцов

Я уже писал, что в Алупке 1960-х Ирина Басова была настоящей звездой. Выросла на море, прекрасно плавала и ныряла; чувственная, живая, лукавая, за ней всегда ходили толпы поклонников. Поэтесса. А еще и дочь репрессированного поэта Бориса Корнилова, приемная дочь художника Якова Басова. Одних лишь имен ее отцов достаточно, чтобы создать ей притягательный ареол. Но она и сама оказалась настоящей личностью, в которой пленяла не только внешность, но и харизма. Манящая, побеждающая, царящая – такой она представлялась мне в годы нашего знакомства. Но иногда в ее взгляде мелькало что-то надрывное, отчаянное. Видимо, узнавание судеб семьи далось ей вовсе нелегко. Да и могло ли быть иначе?

Когда мы познакомились с Ирой, она отдыхала в Алупке с маленькой дочерью Мариной и мужем Борисом Заборовым, молодым, но уже известным в Белоруссии и Москве художником. Оба, Ирочка и Борис, – красивые, сильные, талантливые, жадные до жизненных впечатлений. Вокруг них – водоворот людей и событий. Это была счастливая встреча. Моя теплая дружба с Борисом и Ириной сохранилась на всю жизнь.

Как мы тогда проводили время! Купались в шторм среди опасных скал, вытаскивали канатом из бушующих волн тех, кто не мог выбраться, катались с огромного камня «рояль», куда нас вначале выбрасывала волна, а потом соскальзывали к берегу по пологой части камня. Брали мясо, овощи, лед и по пешеходной тропе (тогда еще не было фуникулеров) забегали на Ай-Петри (молодая кровь бурлила – именно не шли, а забегали) – делать шашлыки и встречать рассвет. Наблюдали богатырские игры местных ныряльщиков, которые устраивали парные соревнования, кто дольше пробудет под водой: один сидел на глубине три-четыре метра, держась за камень, второй носил ему воздух и передавал рот-в-рот.

Молодость всегда берет свое и заставляет быть оптимистами. Однако уже тогда внешне благополучная Ира Басова понимала, что жизнь может складываться и совсем иначе.

Обстоятельства ее рождения и первых лет жизни мы с вами уже знаем. А вот она сама прикоснулась к этой тайне лишь после смерти матери. Впоследствии Ирина вспоминала: «От меня скрывалось все, что можно было скрыть. Ради моего же блага. Ни мама, ни папа-Басов даже словом не обмолвились, что я дочь Бориса Корнилова. В семье об этом молчок! Табу! Никто из окружающих не должен был этого знать!»

Разве что ее мама, Людмила Григорьевна, не скрывала от дочери, что Яков Александрович Басов – второй муж. Маленькой Ире было совсем не интересно, кто был первым. Правда, по документам она числилась Корниловой. В первом браке Людмила не зарегистрировала отношения с Корниловым, но в свидетельстве о рождении дочь записала под фамилией отца. Однако уже во время Великой Отечественной героиня нашего очерка официально стала Ириной Яковлевной Басовой.

Ирина Басова, Саша Кругосветов и Борис Заборов в Париже. Фото из личного архива автора

Это случилось, когда ей, перебравшейся с матерью из Новосибирска (а до этого – эвакуации из Ленинграда) в Кострому, где Яков Александрович после контузии на фронте преподавал в военно-инженерном училище, нужно было идти в первый класс. Родители Ирины заявили, что ее документы сгорели. В ту пору для их восстановления достаточно было привести двух свидетелей, которые подтвердили бы, что отцом и матерью ребенка являются такие-то граждане, а дата появления на свет такова. В результате Ирина Борисовна Корнилова обрела новую фамилию и отчество. При этом она сама и не подозревала, что они новые. До того ли ей было в том нежном возрасте? Она вспоминала: «На уроках я засыпала; учительница, окая и акая, жаловалась маме: мала, уж больно мала. И действительно, Кострома осталась в моей памяти не школой, а теплым домом, печкой с открытой дверцей (и песней «Вьется в тесной печурке огонь»), елкой с позолоченными орехами и балеринками в пачках, которые искусно мастерила мама».

В Ленинград семья Басовых вернулась вместе с военно-инженерным училищем, где служил Яков Александрович. Ехали из Костромы в теплушках без удобств – вши были неизбежной бедой. Прямо с вокзала Людмила Георгиевна отвела Ирину с братом Сашей в парикмахерскую, где их обрили наголо. Но когда Ира пошла во второй класс в северной столице, никто над ней не смеялся из-за «прически» – почти все были такими же.

Летом 1946-го Яков Басов демобилизовался, семья переехала в Крым. Удивительно, но девятилетняя Ирочка запомнила краткий период, когда в ходе поисков постоянного жилья семья ютилась в спартанских условиях в Симферополе: «Для нас, детей, ничего не могло быть прекрасней нашего первого симферопольского жилища – а попросту брезентового навеса, сооруженного отцом в заброшенном саду. В саду уже поспевали абрикосы».

Дальнейшая жизнь Басовых проходила в Алупке, чей климат идеально подходил для больных туберкулезом. Как я писал в предыдущем очерке, у Людмилы Григорьевны, к сожалению, обнаружился этот страшный недуг. Ирина вспоминала: «Сколько я себя помню, наша мама была больна. Надо ли говорить, что вся тяжесть ежедневных забот лежала на плечах отца. Однако и мы не были сторонними наблюдателями, но бойцами одной армии против общего врага. И это тоже солидаризировало наше маленькое сообщество. Туберкулез – болезнь коварная, которая то прячется, то делает вид, что вовсе ушла. И от того, как она проявлялась, зависела каждодневная жизнь нашего дома. Мама всеми силами старалась оберегать нас от своей болезни, от ее угнетающего присутствия. И когда ей становилось лучше, наш дом наполнялся светлой радостью…»

Жизнь шла своим чередом. Свободное время, как и положено крымским детям, Ира посвящала играм и Черному морю. «Дом наш находился метрах в пятидесяти от моря. Это соседство, несомненно, сыграло важную роль в моем восприятии жизни», – писала она. Помимо школьных и дворовых друзей, значительную роль в ее жизни с ранних лет играл младший брат Саша. «Разница в возрасте у нас небольшая, и одно время мне, маленькой, даже казалось, что у нас одно имя на двоих: Ира-Саня», – признавалась Ирина.

В те годы считалось, будто в курортных городах никто не уделял особого внимания учебе в школах. И тем не менее… Ирина рассказывает о том, что среди ее учителей оказалось немало незаурядных и талантливых личностей. Как она полагает, это было связано с тем, что люди, прятавшиеся от всевидящего ока органов, находили убежище как раз на благодатной крымской земле. «Во всяком случае, наша школа была совсем не провинциальной, и ее атмосфера не входила в сильное противоречие с той, в которой мы жили в семье», – подводила итог Басова.

Мне кажется это вполне правдоподобным. Тем более что по окончании десятилетки Ирина смогла в 1954-м сразу поступить на биофак МГУ. Что повлияло на выбор специальности? Возможно, очарование богатством крымской флоры и фауны. Следует также добавить, что к середине 1950-х среди советской молодежи начался романтический бум естественных наук и биофак МГУ стал одним из центров притяжения творческой свободомыслящей молодежи (как тогда говорили, «лириков», ушедших в «физики»). Для Ирины, как и для многих ее сверстников, большая наука казалась пространством внутренней свободы.

Окончив институт, Басова распределилась в научно-исследовательский институт и успела поработать научным сотрудником в области генетики и цитологии. Это было время, когда генетика в СССР только выходила из подполья после засилья лысенковщины. Однако «роман» с наукой продолжался недолго. Ирину всегда тянуло в лирику, она писала стихи еще для школьных стенгазет – сказывались гены Бориса Корнилова. А в 1960-м году она узнала, кто ее настоящий отец.

Людмила Григорьевна, умерла от туберкулеза совсем молодой – в сорок шесть лет. Вскоре после этого Ирина получила по почте увесистый пакет с сопроводительным письмом: «Дорогая Ирочка, решилась, пока я жива, переслать тебе письма мамы, адресованные мне за время ее жизни… Из всего посланного тебе, я думаю, ты узнаешь о многом». Отправителем была мать поэта Бориса Корнилова – Таисия Михайловна, бабушка Иры. Однако, получая бандероль, внучка еще до конца не понимала, кто ей написал.

«Надо сказать, что я с детства знала, кто такая Таисия Михайловна Корнилова, – вспоминала Ирина. – Это – мама первого маминого мужа. Я знала, что мама пишет ей письма: иногда мама просила и меня приписать несколько строчек. Я знала также, что Таисия Михайловна живет в городе Семенове, под Горьким. Вообще-то я могла бы догадаться и о большем, если бы не это детское отсутствие любопытства к жизни взрослых. Но было и иное: я росла в дружной семье, у меня были любящие родители, и мне в голову не приходило искать другого отца».

Письма открыли неожиданную правду, и некоторые наверняка оказались болезненными для двадцатитрехлетней Ирины. В одном из них Людмила Григорьевна писала бывшей свекрови: «Когда с Борей случилась беда, я была лишь на третьем месяце беременности… А когда кончилось следствие, то передо мной встала угроза с грудной девочкой ехать в ссылку… Единственный благородный человек, который взялся за хлопоты сохранения жизни мне и ребенку, был мальчишка-студент, который впоследствии и стал моим мужем. И Иринка, вместо сиротской доли, стала во всех отношениях счастливой девочкой, которую нежно любили. И вот эти их отношения я ни за что не захочу разрушить. Мне Ирушкино счастье слишком дорого, чтобы даже ради истины я смогла бы разрушить его, лишить ее второй раз отца».

Из этого отрывка письма можно было бы сделать вывод, что Людмила сошлась с Яковом Басовым от безысходности и живет с ним лишь ради счастья дочери. Мы, взрослые люди, понимаем, что она могла и вовсе так не считать, но в письме к Таисии Михайловне написала в подобном тоне, чтобы та не подумала, будто Людмила предала память Бориса. Представляю, как это могло смутить юную Ирину! Но она, судя по всему, посмотрела на случившееся с ее родителями совсем с другой стороны и нашла в своем сердце верный ответ: «Когда я задаюсь вопросом, как “мальчишка-студент” в обстановке общего страха не раздумывая взял на себя ответственность за жизнь Люси, мне не надо далеко ходить за ответом: на протяжении всей жизни я была свидетелем его самоотверженной преданности маме. Отец обладал редким даром безраздельно отдавать себя другому, оставаясь при этом самим собой в главной своей сути. Благородство было не частью его характера, но было его характером, и проявлялось во всем».

После прочтения писем Ирина взяла авиабилет до города Горького (ныне Нижний Новгород), а оттуда отправилась на поезде к нежданно обретенной бабушке. «В медленном поезде, который вез меня в Семенов, почти не было людей, и это усилило ощущение, которое возникло в аэропорту перед посадкой в самолет: я отправлялась в путешествие, которое не имело четких очертаний», – так описывала она произошедшее в своем дневнике по свежим следам.

Впоследствии Ирина отмечала: «С этого момента началась для меня жизнь, обогащенная новым знанием о моих родителях и обо мне самой. Стала ли я хуже относиться к своему второму отцу? Напротив, детская любовь к нему окрасилась чувством взрослой благодарности. Но должно было пройти немало лет, пока присутствие в ней двух отцов сделалось моей реальностью».

Мне кажется, что к моменту нашего знакомства она уже нашла покой в душе по этому поводу. А что пережитое оставило след... Думаю, травматичный опыт сделал Ирину умнее и глубже. Ну и сильнее, конечно. А сила ей понадобилась в том числе и когда нужно было принимать решение об эмиграции и расставании с любимым Крымом – как казалось в ту пору, навсегда.

Впрочем, разговор о последующих страницах жизни Басовой потребовал бы отдельного очерка. Я же мысленно возвращаюсь к первым годам нашего знакомства. Ирочка, она была немного старше, подтрунивала надо мной: «Ну что, – говорила она, – микеланджеловский мальчик, ты хотел бы разметать мои волосы в своей палатке?» «Конечно, хотел бы. Кто бы отказался?» – «Жди, надейся, может, я и приду». Куда там!  И без меня многие мечтали иметь отношение к ее волосам, многие хотели бы ее когда-нибудь дождаться… Шутливая, дерзкая, задорная Ирочка – может, это все показное? Может, ей никто и не нужен был вовсе, кроме ее брутального, глазастого Заборова? О нем мы и поговорим в следующей публикации.

У меня в руках оказался небольшой фильм «Зыркающие буркалы», снятый Валерием Лебедевым в 1965 году в Крыму. Там можно увидеть не только шуточные пантомимы юного Кругосветова, но и очаровательную героиню этого очерка[1].

Напоследок – стихотворение Ирины Басовой:

Ворую у всех понемногу,

У осени – лист золотой,

У ветра – ночную тревогу,

У моря – желанный покой.

Луна на ущербе устало

Сама отдает серебро,

Март всхлипнет водицею талой –

Я слезы краду у него.

[1] https://www.youtube.com/watch?v=EtTQ85PjMXw