Дмитрий Стефанович и Пелагея Гавриловна похоронены здесь, на Переделкинском кладбище. Здесь же находится могила маленького Николая. Но если идти по этой истории дальше, то её начало находится гораздо раньше. Род Курьяновых связан с Воронежской областью, с Усманью и Усманским уездом. Именно оттуда идёт одна из ветвей нашей семьи. И здесь для меня особенно интересна история Дмитрия Стефановича.
Он был конюхом. И его сын Василий Дмитриевич пошёл по той же дороге. Тоже стал конюхом только со временем его имя стало известно гораздо шире семейного круга.Получается своеобразная семейная преемственность: отец всю жизнь был связан с лошадьми, и сын продолжил его дело. Только судьба Василия сложилась так, что он оказался на Первом Московском конном заводе и стал связан с одной из самых известных лошадей своего времени знаменитым орловским рысаком Квадратом.
Квадрат родился на Московском конном заводе в 1946 году и стал одной из самых известных лошадей в истории отечественного коневодства. Он выигрывал главные призы, устанавливал рекорды, стал чемпионом Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. От него получили более шестисот потомков, а его генетический материал использовался в племенной работе в разных регионах страны.
Но для меня в этой истории особенно интересна одна деталь. Квадрат стал настолько знаменит, что памятник ему установили ещё при жизни. Он появился на территории Московского конного завода и сохранился до наших дней. Ещё один памятник Квадрату стоял на ВДНХ, перед павильоном «Коневодство». К сожалению, тот памятник был утрачен.
И вот здесь история рода уже становится для меня особенно интересной. Потому что за знаменитым Квадратом для меня стоит не только история а мой двоюродный дед Василий Дмитриевич курьянов сын Дмитрия Стефановича. Отец был конюхом, сын тоже связал свою жизнь с лошадьми...
Простой воронежский парень влюблённый в работу и лошадей, Василий Курьянов в некоторые мгновения своей жизни держал вожжи в руках, от которых зависела судьба страны. Он катал на тройках первых лиц государства и лидеров социалистических стран Хрущёва, Брежнева, Фиделя Кастро. Позже стал бригадиром маточной конюшни. Под его началом лошадей пасли известные люди , среди них актёр Василий Ливанов и телеведущий Николай Дроздов.
К нему смотреть лошадей приезжали министры, иностранные делегации, известные артисты, космонавты, политические деятели. Он лично дружил с Семёном Михайловичем Будённым. Первый Московский конный завод был не только местом, где разводили лошадей. Сюда привозили первых лиц государств, здесь в непринуждённой обстановке решались серьёзные вопросы мирового масштаба здесь творилась история XX века. И дедушка Вася тоже по-своему творил эту историю.
Вот одно из его воспоминаний:
«Никита Хрущёв, Фидель и Рауль Кастро… Я катал их на Квадрате. Прокатили мы круг, встали, я Квадрату сахар даю. Тут Никита Сергеевич как хлопнет меня по плечу и, повернувшись к Фиделю, говорит: „Сахар нам нужен!“. Фидель Кастро аж в пляс пустился: „Экономика Кубы спасена!“».
Курьянов с племенными лошадьми объездил полмира — Нью-Йорк, Париж, Токио. Бывал в таких местах, где простому человеку, тем более советскому, было практически невозможно оказаться, например в зале заседаний ООН. Но нигде ему не было так хорошо, как в своей родной конюшне на Первом Московском конном заводе.
А самого деда Василия я уже помню когда мне было около четырёх лет, когда он приезжал к нам в Сколково к своей сестре, моей бабушке Клавдии Дмитриевне. Разумеется в таком возрасте я не мог представить, какая судьба стоит за взрослым человеком, который просто приходит к вам в гости. Для меня это был родственник с которым было интересно и немного страшно. Потому что первое воспоминание о нём связано с Бабой-ягой. В деревне сколков есть большой пруд зимой там была прорубь. Однажды Василий Дмитиревич приехав к нам в гости повёл меня туда и совершенно серьёзно сказал, что в проруби живёт Баба-яга. Я поверил. Мне было года четыре, и в этом возрасте совершенно не приходит в голову проверять взрослого человека на достоверность. Если он говорит, что в проруби живёт Баба-яга, значи, она там действительно живёт. Я потом очень серьёзно относился к этой проруби и вообще старался лишний раз к ней не приближаться.
Была и ещё одна история, которую я помню до сих пор. Отмечалась годовщина Октябрьской революции вечером был салют. Я находился дома и смотрел телевизор когда вдруг дед Василий постучал в окно. Я его увидел и страшно испугался. Сейчас конечно эта история вызывает улыбку. А тогда было совсем не до смеха. Потом эти детские страхи прошли, а остались уже другие воспоминания. Мы купались в пруду летом а с бабушкой я ездил к нему в Горки-10. Там был Московский конезавод имени Буденного и для меня это был совершенно особенный мир. Я помню лошадей, запах сена, людей, которые работали с животными. Мы ездили и на Московский ипподром.
И вот здесь возникает очень странное ощущение. Я сначала знал человека, а потом узнал его биографию и понимание того, что человек из моего детства был свидетелем большой эпохи. Но в моей памяти он всё равно остаётся прежде всего дедом Василием, которого я знал маленьким мальчиком.
Наверное, так и работает семейная память. Биография человека может занимать десятки страниц, а у близкого остаётся какая-нибудь одна деталь, которую невозможно забыть. Для меня такой деталью стала Баба-яга в проруби.
И когда сегодня я прихожу на Переделкинское кладбище, всё это каким-то образом соединяется. А рядом лежат мои родственники маленький Николай, мой прадед Дмитрий Стефанович и прабабушка Пелагея Гавриловна. Для меня это совершенно естественное соседство. Потому что история страны состоит не только из знаменитых фамилий. Она складывается из миллионов человеческих судеб, из семей, в которых кто-то рождается, кто-то уходит, кто-то переживает трагедию, а кто-то спустя годы продолжает жить и передавать эту память дальше.
Я сейчас сам пытаюсь собрать эту историю, потому что понимаю: если не спросить, не записать, не сохранить, многое просто исчезнет. Останутся только фамилии, даты и фотографии, а за ними уже не будет человека.
И чем больше я узнаю о своей семье, тем сильнее понимаю, что в какой-то момент история предков перестаёт быть просто историей родственников. Она становится частью твоей собственной биографии. Я уже оформил на себя место для захоронения здесь и сказал детям... Наверное, для кого-то это звучит тяжело. Я отношусь к этому спокойно. Мы все смертны, и как бы ни хотелось отодвинуть эту мысль куда-нибудь подальше, однажды она всё равно становится частью твоего разговора с самим собой.С возрастом начинаешь смотреть на это несколько иначе. Смерть уже не воспринимается как что-то далёкое, что происходит исключительно с другими людьми. Ты понимаешь, что впереди у каждого человека есть то, чего невозможно избежать. Вечность. Или небытие кому какое слово ближе.
Но есть в смерти ещё одна странность: никто из живых не знает собственного ухода в вечность. Мы можем видеть смерть другого человека, можем стоять у могилы, можем провожать близких, можем читать философов и пытаться представить, что будет после нас. Но самого своего исчезновения человек никогда не сможет осознать. В тот момент, когда нас уже не будет, не останется и того, кто мог бы сказать: «Теперь я понимаю, что такое смерть».Мишель Монтень в своих «Опытах» написал мысль, которая мне здесь особенно близка: «Можно упражняться во всём, кроме смерти». И чем старше становишься тем больше понимаешь насколько это верно. Можно готовиться к путешествию, к работе, к важному разговору, можно привести в порядок документы, распорядиться имуществом, сказать детям, где тебя захоронить. Но невозможно заранее пережить собственную смерть. Потому что это будет уже не переживание, а отсутствие того, кто способен его пережить.
Наверное, поэтому для меня Переделкино связано сегодня не столько с кладбищем, сколько со временем. Меня крестили здесь в Храм Спаса Преображения Господня в Переделкине в 1974 году. Я стою здесь и думаю о маленьком Николае, о Дмитрии Стефановиче и Пелагее Гавриловне, о бабушке Клавдии Дмитриевне, о моём отце Александре Васильевиче, о Василии Дмитриевиче, которого помню с четырёх лет, о Сколково, Горках-10, конюшне, Квадрате и той самой Бабе-яге. И понимаю, что всё это — одна длинная цепочка. Мы приходим в этот мир, живём какое-то время, оставляем детей, фотографии, документы, слова, истории, а потом уступаем своё место следующему поколению. Наверное, единственное доступное нам бессмертие остаться в памяти другого человека. Поэтому я и пишу. Мне хочется сохранить не только даты и фамилии, но и людей такими, какими я их знаю или о которых успел услышать. Чтобы Николай не был просто именем на могильной плите. Чтобы Дмитрий Стефанович и Пелагея Гавриловна оставались для нашей семьи не только датами а людьми со своей жизнью. Чтобы Клавдия Дмитриевна была не только строкой в родословной, а моей бабушкой. Чтобы Василий Дмитриевич остался тем человеком, который когда-то привёл четырёхлетнего мальчишку к пруду и совершенно серьёзно рассказал ему про Бабу-ягу. Придет время и мои дети, возможно будут стоять здесь уже у моей могилы. И если они вспомнят в этот момент хотя бы несколько историй, которые я успел им рассказать, значит моя память не закончится вместе со мной. Потому что история нашей семьи началась задолго до меня. И мне хочется сделать всё, чтобы на мне она не закончилась.
