В какой-то момент возле Городища я поймал себя на совершенно простой мысли: остаться бы здесь. Пожить. Походить вдоль воды, посмотреть, как ложится снег, как меняется река утром и к вечеру. Без необходимости всё время куда-то успевать.
Мы приехали в ноябре, когда от природы принято уже ничего особенного не ждать. Листва облетела, дни короткие, погода переменчивая. Но именно в это время здешние места открываются с какой-то особенной ясностью. Хорошо видны берега, изгибы рек, отдельные деревья, дома. Простор становится ощутимее. И понимаешь, что красоте совершенно необязательно дожидаться лета.
В эту поездку мы побывали в Высокове и Михееве, ходили вдоль реки, ездили по окрестным деревням. У каждой — своё имя, своя судьба, свои люди. Произносишь названия, сначала ещё чужие, а через несколько дней за каждым уже возникают дорога, встреча, поворот к воде.
Особенно запомнился разлив возле Городища, где Улейма соединяется с Юхотью. Рядом — Чириково. Здесь хочется идти медленно: остановишься посмотреть, сделаешь несколько шагов — и снова останавливаешься. Вода, дальний берег, деревья складываются в пейзаж, которому ничего не нужно добавлять.
Кое-где в самых живописных местах стоят лавочки. Меня почему-то очень тронула эта простая подробность. Кто-то ведь выбрал место, принёс доски, поставил лавку лицом к реке. Значит тоже останавливался здесь. Тоже хотел посидеть и посмотреть. И подумал о следующем человеке, который придёт на этот берег. Пошёл снег. Казалось бы, пора возвращаться, прятаться от непогоды. А уходить не хотелось. Бывает, что погода мешает поездке, но здесь она стала её частью. Ноябрь оказался удивительно к месту с холодом, тишиной и первым снегом над водой.
В самом Угличе мы зашли в антикварную лавку на Ростовской улице, в доме 1/3. У таких мест есть особое свойство: идёшь просто посмотреть старые вещи, а задерживаешься возле одной — и всё остальное отступает. Мне попалась Псалтирь времён Александра II принадлежавшая крестьянину Иванкину.
В начале книги — имя царствующего государя. Для нас Александр II давно стал исторической эпохой: портрет, реформы, даты. А для человека, державшего эту Псалтирь, он был действующим императором. Книга выходила в его царствование, и имя на первых страницах обозначало настоящее время. Но сильнее царского имени меня задела фамилия владельца. Иванкин. Крестьянин, о котором я ничего не знаю. Где он жил? Сам ли приобрёл эту книгу, досталась ли она ему от родных? Кто ещё читал её в доме? На эти вопросы у меня нет ответов. Есть только книга, пережившая хозяина и его время.
В той же антикварной лавке мне попался ещё один документ, о котором едва не забыл рассказать. Пожелтевшее свидетельство «об успехах и поведении» ученика третьего класса Петрозаводского низшего технического училища судовых машинистов. На обложке от руки вписано имя — Николай. И указан учебный год: 1917–1918.
Я задержался на этих цифрах.
Мы привыкли видеть их в учебниках истории, рядом с рассказами о революции и сломе прежнего государственного устройства. А здесь учебный год одного человека. Занятия, отметки, подпись родителей. Подготовка к профессии с которой он вероятно связывал своё будущее.
На развороте — русский язык, алгебра, физика, механика, технология металлов, техническое черчение, слесарное ремесло. В первой заполненной строке стоят привычные тройки и четвёрки. Дальше появляются другие обозначения, а внизу прежняя печатная шкала оценок зачёркнута. Рядом указано: «у» — успешно, «ну» — неуспешно.
Перемены добрались даже до этого школьного бланка. Старая орфография, дореволюционная форма документа и поправки внесённые уже другой жизнью. Всё это осталось на одном листе.
Внизу — короткое решение: «Переводится в IV класс».
Читаешь и невольно радуешься за незнакомого колая. Среди событий, которые нам известны по огромным историческим обобщениям, он прожил свой учебный год и перешёл в следующий класс. Впереди у него ещё была учёба, а дальше, возможно работа на судах. Как сложилась его судьба я не знаю. Стал ли машинистом? По каким рекам и озёрам ходил? Кто сохранил это свидетельство и каким путём оно оказалось в Угличе?
Документ лежал среди старых монет и вещей на прилавке. Его можно было пролистнуть и отложить. Но именно такие находки заставляют меня подолгу задерживаться в антикварных лавках. От человека осталось несколько рукописных строк. А ты спустя столетие вглядываешься в них и пытаешься представить его жизнь.
Особенно остро чувствуешь историю, когда она сохраняет такую человеческую подробность. Перед тобой вещь, которую кто-то берег, открывал, держал в руках. И неизвестный человек из XIX века вдруг перестаёт быть совсем далёким.
Мы снова побывали у Александра Сурикова. Вспоминали, возвращались к знакомым именам, к семейным историям.Мне дороги такие встречи. Память редко рассказывает всё сразу. В одном разговоре всплывает имя, в другом уточняется место, в третьем неожиданно находится подробность, без которой прежняя история была неполной. Поэтому и хочется приезжать ещё, спрашивать, слушать.
В деревнях особенно заметно, насколько многое держится на конкретном человеке. Он помнит, кто жил в доме, кем приходились друг другу соседи, куда ушла старая дорога. Для него это обычное знание своей жизни. Для приезжего — возможность увидеть за сегодняшним пейзажем несколько поколений.
Пока мы разговариваем и записываем, эта память продолжается.
В селе Покровском мы остановились у церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Храм построен в 1779 году. Уже одна эта дата заставляет задержаться: сколько людей приходило сюда за почти два с половиной столетия, сколько менялось вокруг.
За церковью — старое кладбище.
Некоторым захоронениям, как мне показалось, может быть полтора-два века. Точные даты нужно разбирать, сверять; на глаз здесь легко ошибиться. Но чувство давности возникает сразу. Идёшь между могилами, вглядываешься в сохранившиеся надписи и невольно замедляешь шаг.
Здесь жили, работали, растили детей. Сюда приходили прощаться. Из соседних деревень шли к храму, потом возвращались домой, к своим заботам. Та самая большая история страны проходила через эти дома и семьи, оставляя следы, которые теперь приходится рассматривать внимательно. В Покровском хочется именно смотреть. На храм, на старые захоронения, на землю вокруг. И стараться запомнить.
Но больше всего в этой поездке меня поразил живой человек — Александр из Чирикова.
Он рассказал, что живёт здесь один, круглый год. У него тяжёлая болезнь, установлена трахеостома. Мы говорили, и я слушал, как он объясняет собственную привязанность к этому месту.
По его словам, держат его здешний воздух и труд. Повседневные дела, необходимость двигаться, заниматься хозяйством. Эта земля, на которой у него устроена жизнь.
Упомянул и привычную стопочку-другую перед едой. Бытовая подробность его рассказа, его уклада. Но запомнилось мне прежде всего другое: насколько твёрдо человек связан со своим домом и насколько важно ему продолжать делать то, что он может.
Я не знаю всей истории его болезни и не берусь судить, что помогает ему медицински. А вот человеческую силу почувствовал. Александр живёт здесь зимой и летом. Для нас эти берега — впечатление от поездки; для него — ежедневная жизнь, со всей её красотой и трудностью.
И после разговора с ним я по-другому посмотрел на окрестности. За видом, которым любуешься, всегда есть чей-то труд. Дом надо содержать, дела делать, зиму прожить. Любовь к месту становится особенно убедительной, когда человек остаётся в нём в любое время года.
Широка Россия. Мы так часто произносим эти слова, что порой перестаём представлять, сколько за ними небольших деревень, речных поворотов, старых храмов и человеческих судеб.
В эту поездку для меня за ними появились Высоково и Михеево, Покровское, Городище, Чириково. Лавочки у воды. Псалтирь крестьянина Иванкина. Разговор у Александра Сурикова. Александр, который круглый год живёт в своём деревенском доме.
Снег шёл, погода менялась, а ощущение красоты оставалось. Вместе с благодарностью за то, что удалось сюда приехать, походить, поговорить, увидеть. Я увёз с собой желание вернуться. И пожалуй в следующий раз оставить несколько дней без планов — просто пожить возле этих рек. Кажется я уже знаю, где буду сидеть и смотреть на воду.
