***
ОШИБКА
Нонна говорит, что ошибки в жизни мы делаем, куда без них, но здесь это слово я пишу большими буквами.
Радости у простого инженера, пусть и ведущего, редкие. Но сегодня — есть. И даже есть с кем их разделить: со мной сотрудница, надеюсь, станем подругами. Едем на дачу на электричке… Ведущий, а водить нечего. А дача откуда? Было кому за неё заплатить, а сейчас — нету. В отделе, где работаю год уже, а для них, наверное, ещё, есть одна с похожей судьбой. Поэтому и сошлись. Остальным нет дела до моей радости, своих хватает, правда, не радостей — забот. На прежней работе, в другом городе — коллектив… или просто моложе были. Вот сделаю баню, приглашу всех.
Сегодня народ в вагоне приветливый. Твоё настроение делает окружающих другими, пусть и немного, но заметно. Ветра нет, я распустила волосы, пусть смотрят. С улыбкой жду. На очередной остановке бегут двое мужчин, один тащит другого. Тот и плюхается за нами.
— Фу... успели, место освободилось, а то растянулся бы на полу.
Второй сел.
— Что на этот раз жене скажешь?
— Вагоны ночью разгружал.
— При чём здесь вагоны?
— Совру, что премии не будет, и решил компенсировать.
— Заботливый лжец…
На даче строители огорчают: «Закончим через пару дней». Банька — на загляденье, а в глаза не бросается — маленькая, парилка на троих, не выпивать — места для четвёртого нет. Почему так ласково называю — это два года мечты.
— Тоже мне, мечта… можно в городе сходить, — не понимает подруга.
— Ничего общего, кроме названия. В городе баня — услуга. Здесь — удовольствие: паришься с кем хочешь, а не раздражаешься, слушая ахинею соседей. И после бани не в метро, а в постель.
Банька не готова, но готово другое. Под дверью в доме лежит листочек зелёного цвета — записка «Положи сто двадцать тысяч под крыльцо в туалет. Иначе подожгу баню». Подруга в ужасе, увидев моё спокойное лицо, не понимает в чём дело и, по институтской привычке «посчитать что к чему», пытается обратить в шутку:
— Почему хотят среднюю зарплату за два года и почему в туалет? Не устраивает туалетная бумага?
— За два года, потому что это вторая записка. В первой было за год. А туалет в кустах — не заметишь, кто возьмёт. Когда я нашла первую записку, на таком же листке из календаря, побежала к председателю садоводства. Он успокоил: «Не поддавайтесь, вы не первая, ничего не будет». На следующий день не побежала — пошла в милицию, это в посёлке. Там над запиской посмеялись: «Не обращайте внимания… а календарь в нашем магазине есть».
Сходить в посёлок был и хороший повод — отдать не очень нужную мне, но нужную другому, одежду. Почему туда? Нашла я дешёвые доски на фабрике. «Забирайте, — говорят, — срочно, если не можете, оставьте у бабульки, вот адрес». Домик у бабульки требует ремонта, как и хозяйка, но платить за хранение не нужно, просила только семян в городе купить. Её внук мне доски и отвёз. Когда я привезла семена вместе с тортиком, то напоила меня чаем. От неё не отходит собачонка. — Какая послушная, — говорю. — Боится всего, как и я. — Это связано.
И вот я у неё второй раз, раскрываю сумку — у бабульки закапали слёзы: «Вы единственная, кто принёс», — она заковыляла готовить чай. Я отказалась. А вещи… приятно сделать другому полезное, душа очищается.
Подруга советует: «К председателю с новой запиской сходи завтра — не подожгут же сегодня». Мы устраиваемся на диване.
— Удобный, но почему не двуспальный?
— Здесь — в самый раз. Если останется ночевать мужчина, естественно, женатый, то со мной будет только его половина, а может и меньше.
— Какой у тебя камин, — уходит от грустной темы подруга, — большой, открытый.
— Моя гордость, мой чертёж. Кирпич выбрала красный, если зажигаешь, то кажется, что он весь в огне.
После первой рюмки, точнее рюмочки, подруга потускнела.
— Завидую тебе, по-хорошему.
Я поперхнулась.
— Да, завидую. Развод — дело популярное, для меня привычное — три раза. Но я-то живу в коммуналке, а тебе оставили квартиру, да ещё дачу в придачу… даже рифма завидная. Себе рифмовать не планирую, а у тебя имя протяжное — Нонна, с эхом, как будто кто-то повторяет… этот кто-то ещё и повторит.
Она показывает на записку с угрозой.
— Видишь, не я одна завидую.
На пятницу взяла отгул, поехала готовиться к приёму гостей — первый раз приедут двое. Взяла сумку с вещами для бабульки; зашла в рощу за ягодами для подруг.
Летний вечер долгий, поздно, но не темно. Сижу у камина, слушаю музыку. Вдруг что-то бухнуло, как глухой взрыв патрона. Глянула в окно, там отсвет огня на кусте. Странно, не замечала раньше, что огонь от камина там отражается. Через какое-то время, при хорошем настроении его не замечаешь, услышала мужские крики. Выхожу на крыльцо и замираю.
Баня в огне, из окна её не видно, а поленница дров — факел. Стенка соседского сарая, он почти вплотную к бане, уже занимается, а рядом с ним дом соседа. Он и бежит с ведром от колодца. Другой, тоже с ведром, — по дороге. Хватаю тазик с водой, приготовила для цветов, бегу к бане, а не подступиться, обжигает. Делаю ещё шаг и выплёскиваю воду… до бани она не долетает — испарилась! Прибежали мужчины с вёдрами: «Куда нам?» Слышу председателя: «Виктор, встань в кювет, ты высокий, будем передавать от Алексея, насос мощный. Костя, лестницу к дому, твоя крыша! Мишка, ты ему подаёшь. Валера, Максим — к бане и к сараю!».
Командовать «бегом» не нужно. Все и так на пределе. В конце цепочки он встал сам — раздавать вёдра, куда нужнее. Мне бросил: «Был в другом садоводстве».
Опять не заметила, сколько прошло времени. Так бывает и когда болит душа — видишь кошмар, исправить не можешь, а чем закончится, знаешь.
Когда всё закончилось, подошёл сосед: «Бане хватило полчаса. Наверное, облили бензином, отсюда и взрыв. Ты меня уговаривала не строить близко. Не послушался, дурак. Так мне и надо. Дом не пострадал, а на сарай наплевать».
Хорошо, если может так рассуждать, у меня не получается. Смотрю в окно: остался свет, добрый свет белой ночи. Все разошлись… или я не вижу… мне никто и не нужен.
Меня обожгло, а морозит. Вспоминаю ночи у Шаламова, об умении зэка в лагере — уснуть, не дожидаясь, когда отогреешься. Стараюсь и я… унять горечь, не дыма и пепла, а горечь души.
Суббота. Ничего делать не хочу — зачем? Сижу у окна. Обида не проходит, глаза мокрые — сожгли мечту. За что?
Приезжает машина: следователь и ещё кто-то. Фотографируют, заполняют бумаги. Следователь читает записки с угрозой и повторяет мой вопрос:
— За что с вас деньги требуют?
— Понятия не имею. Никому не должна.
— Тогда это местные. Может, кому дорогу перешли?
— Я всю жизнь — по правилам, не мешаю.
— А кто строил?
— Гастарбайтеры, они здесь живут. У соседей узнавала адреса.
— Мы к ним зайдём. Вы вспомните всех местных строителей и мне скажете, вот телефон.
Понедельник на работе начинается с извинений подруги: «Я расфуфырилась, пошла с соседом в кино. Потом гуляли, гуляли и напрасно, разве что для простуды. К тебе не поехала, хотя “ночной смены” не было».
Я молчу. Она забеспокоилась.
— Что случилось? — Подожгли.
Её очередь замолчать, но она тут же взрывается: «Заразы… Чтоб их всех!.. Нонночка, постарайся на всё плюнуть. Не было раньше бани, и чёрт с ней!». Вопль слышат все в комнате. Подходят, сочувствуют.
Суббота. С чего начать: с обхода соседей или с разбора пожарища? Поковырялась, бросила — настроения нет. Сижу у окна, вытираю слёзы от пепла и обиды. Рука застыла — мне это кажется… Нет! Привстала от неожиданности, захотела выпрыгнуть в окно.
А там уже открывает калитку подруга, с ней другая, следом те, кто вообще не собирался приезжать в баню. Завотделом нет — в командировке. Не просто так он сказал мне: «Садоводческие неприятности поправим. Ленинградец как национальность, мы всегда вместе». Кто с сумками, кто с зонтами, двое мужчин, а больше их и нет, с лопатами. Теперь у меня слёзы не обиды — радости. Объятия, похлопывания по спине и по другому месту, закипела работа. К вечеру убрали «следы бани», рядом сделали клумбу с цветами, хотя их и так много: «Для души: посмотришь на них и не будет одиночества — нас вспомнишь».
Соседи принесли стулья, выпили с нами за дружбу и ушли: «В комнате встать негде, не то что сесть». Уехали последней электричкой, я провожала.
Теперь у меня в неделе семь рабочих дней. В выходные я — следователь. Суббота на даче начинается с обхода соседей. — Где сейчас «мои» гастарбайтеры? — Не знаем, спросите там. — Иду туда. — Не знаем, спросите там… Нахожу.
— На даче у меня работал? — Да. Это у вас пожар?
Моя очередь сказать «да».
— Вы тут были или уезжали? — Смотрю в глаза. Врёт — не врёт? Боится или нет?
— Здесь был. С вами, как со следователем, меня уже допрашивали.
Потом вопрос к «хозяину»: «Видел в тот вечер работника, или может слышал что-нибудь?» Достаю список, вычёркиваю — и к следующему… Одного нет, а в тот вечер был. В понедельник следователь говорит: «Без прописки быстро не найти, попробуйте сами».
Иду к этому хозяину: «Кто-то ведь навещал гастарбайтера?» — «Был один, высокий такой… он, кажется, в соседнем садоводстве».
Я к тому председателю: «У вас работает высокий?» — «Есть такой».
Иду к очередному хозяину: «Он в городе, хотел вернуться на днях».
Прошу нашего председателя его допросить.
Во вторник он звонит: «К нему с родины жена в Питер приезжала — не до работы было».
Моё расследование, как и официальное, ничего не дало. Решила сделать приятное другому, заодно доставить удовольствие и себе — отнести наконец бабульке одежду. Когда делаешь людям нужное, душа добрее становится… и к себе тоже.
Стучу. Тишина. Открываю дверь; не запирают — взять нечего. Дверь скрипнула, как поздоровалась. Иду в комнату, чтобы выложить вещи на стол. Там зелёный календарь. Из него торчит оторванный листочек со знакомыми до боли словами. Внутри ёкнуло. Достаю: «Поджог баню, подожгу и дом. Положи 180 тысяч». И тут же заскрипела дверь… Здоровый мужик, сжёг баню. Что ему человек? Вжимаю голову. Медленно оборачиваюсь.
Это порыв ветра, слава богу. Я стала верующей? Схожу в церковь, первый раз в жизни.
На цыпочках выскакиваю из дома — внука нет. Несусь в милицию. Почти сразу меня останавливает следователь.
— Куда это вы так? — Показываю записку. — Бы-ыстро улику, где была, и в милицию. Запомните: меня не видели!
Вставляю дрожащей рукой листочек на прежнее место — и на улицу. В отделении следователь грозит пальцем, он у него длинный, потом показывает ордер: «Идём на обыск к подозреваемому».
И я вспомнила! Увидел когда-то сосед на мне новую курточку и обрадовался. — Жене сделаю шикарный подарок, где взяли? — Вряд ли сумеете. — Почему? — В Питере не видела, в Будапеште купила, в командировке была. Сосед останавливает гастарбайтера, который у него работает: «Смотри, куда люди ездят, не то что мы, учись». Там в это время работал и внук, кто-то с ним завистью и поделился. Зависть — штука заразная, особенно если передаётся с надуманными подробностями… Он и заразился. Во что обойдётся ему ошибка? Мне она стоила бани. А денег у меня действительно не счесть — считать нечего, одна зарплата. Если их много, разве у меня здесь была бы дача, идиот?
С обидой пишу эти слова. Внука задержали. Отпирался — сравнили почерк — сознался. Следователь мне сказал: «Когда вы приходили с запиской, мы смотрели местных рабочих, а этот — из посёлка. Если бы проверили всех, то ничего бы не случилось». Потом — суд, сижу в зале, приводят моего строителя, но вижу другого человека. Опустившийся мужик, лицо обрюзгшее, заросшее, в глазах то страх, то безразличие — «делайте со мной что хотите». Держали его недолго, но что с ним могли сделать там, я читала. И голос, когда он судье отвечал, стал как продавленный диван, оседает под каждым, кто ни спросит… Мне его стало жалко, так жалко, что вдохнуть не могла… Чёрт с ней, с этой баней, да и с дачей — человек пропал. Зачем я пожаловалась?.. Дадут ему срок, а он уже сломан.
Доложила я разных вещей в сумку, которую тогда не отдала, и к бабушке. Она упала на колени: «Прости… не знала, что это внук». Когда увидела вещи, разрыдалась… Я тоже… И ушла. Слёзы не вытереть — они бегут и бегут, слёзы беспомощн
