***
ВДОХНОВЕНИЕ
Приехали к нам с Ирой в Питер давние друзья. Виктор приземистый, и голос у него ниже некуда: раскатистый бас стелется по полу. Быстро защитил диссертацию (не по голосу). Получил отдельный кабинетик, пришёл с просьбой поставить телефон. «Зачем? Тебя без телефона слышно». — «Мне с Москвой разговаривать!» — «Открой окно».
За столом Нина рассказывает. Залетел к ним в квартиру попугай, не понравилось, где раньше жил. Он знает много слов и перемежает их нецензурными. Дали объявление. Никто не приходит. Купили большую клетку: жаль мебель, надоело всё оттирать. Узнала, как отучить от лишних слов — «Научите другим». Я и научила, не забыла назвать Виктора разными словами, чтобы самой быть в стороне. Работа у меня новая, коллектив дружный. Пригласила коллег домой. Муж был в командировке, на моей работе его не знают, в том числе имя.
Сели за стол, выпили. Попугай комментирует: «Хор-рошо сидим». Я поясняю: «Он много говорит, особенно когда летает, и главное — понимает». — «Выпусти, сообщит что-нибудь интересное».
Открыла клетку. Начальник, Виктор Михайлович, молодой мужчина, сидит в торце стола, на голову выше всех, на макушке продолговатая лысина. Полетал попугай над всеми, полетал, на эту лысину и сел. Тот прогнал, да ещё возмутился: «Почему ко мне?» — «У одного тебя посадочная полоса».
Попугай покружил вокруг «аэродрома» и опять сел на лысину. Трогает клювом голову. Начальник спрашивает: «Что он делает?» — «Изучает, что у тебя внутри».
Все затихли. Птица разобралась быстро: «Виктор дурак».
Грохнули все. Начальник даже заикаться стал: «От-ткуда попугай знает, как меня зовут?»
Виктор, который не дурак, а муж, продолжил рассказом про прошлую жизнь со мной в Академгородке.
— Можно ли в интимном вопросе так удивить девушек, что они будут всем рассказывать?
— Чем это?
— Общежитие для молодых специалистов. У ребят есть личные заботы, доставляющие удовольствие, надеялись, что не только нам. Проблема одна: не хватает презервативов. Люди учёные, знают, что от несоблюдения правил техники безопасности человек может не только умереть, но и родиться. Каждому командированному их заказывают. Мне нужно во Львов. Гостиница в центре, я забыл пасту, зубную щётку и прочую мелочь, положить-то было некому. Каждый день за чем-нибудь спускался в аптеку. Познакомился с продавщицами, молоденькими девушками. Заметно, что они интересуются не только лекарствами. Дел оказалось много, и я забегался. Город обклеен афишами ансамбля «Берёзка». Утром артисты заселились в эту же гостиницу. Звоню своим: работу наконец сделал, завтра возвращаюсь. «А презервативы?» — «Какие?.. А чёрт, в суете забыл». — «Что у тебя, никаких дел на личном фронте?» — «Я таки дезертир». — «Бегом в аптеку».
Ругаю себя, спускаюсь. «Что опять забыл?» — привычный уже вопрос. Не знаю, как сказать, что́ я забыл, ведь кто-то же мне напомнил. Стараюсь говорить потише, наклоняюсь: «Дай, пожалуйста… пачку презервативов». Но мой бас слышат в коридоре, оттуда заглядывает горничная.
Молоденькая аптекарша, в кофточке, застёгнутой под самое горло, отворачивается от прилавка, аккуратно заворачивает в бумагу, чтобы не было видно. Раньше так делали: стеснялись продавцы и покупатели. Даёт пачку — это две штуки. Поправляю: «Мне большую пачку — коробку». Непонимающе смотрит: «Упаковку? Но там сто штук» — «Столько и нужно».
Оглядела меня, будто первый раз видит, поводила плечами, хотя при чём тут плечи, и ушла. Приносит упакованный свёрток: «На “Берёзку” вечером идёшь?» — «Некогда». Зачем ей объяснять, что вечером на проводы явятся в номер заказчики? В аптеке народу нет, слышу, как продавщицы смеются. Я бы на их месте вышел разглядеть покупателя.
Встреча с заказчиками был недолгой. Явилось начальство, а закуска — дело референтов и замов. Её и не оказалось. Быстро выпили и попрощались, я пошёл в ресторан. Одно свободное место. Спрашиваю: «Можно с прекрасными девушками хотя бы поужинать?» — «Видно, что закуски не хватило». — «Работа требует заботиться о других». — «Чем это вы занимаетесь?» — «Портной, зашиваю дыры… в карманах экономики». — «Незаметно, деньги проваливаются». — «Вы сегодня вторые, кому могу рассказать». На пальцах объясняю, как в экономике это делается.
Неожиданно проявили интерес, обидно, что не к молодому учёному. Говорят, что их беспокоили дырки только на пуантах: «Нам интересно, приходите завтра, ещё расскажете».
Утром сообщаю ребятам: «Купил, вечером улетаю». — «Сколько?» — «Коробку, сто штук». — «Одну на всех? Идиот, бери ещё! Поторопись, а то разберут». — «Знаете, как они на меня вылупились?» — «Это от зависти. Была бы возможность, пошли бы с тобой».
Быстро спускаюсь в аптеку. У стойки вчерашние девушки из ансамбля что-то покупают. Они обрадовались: «Давно так не проводили время, как с вами. Репетицию отложили, давайте начнём раньше, сегодня мы будем первыми, будем ждать».
Моя аптекарша зовёт к себе: «Что на этот раз забыл?» Неловкое молчание, я, как можно ближе, наклоняюсь к окошку, сегодня на ней блузка с глубоким вырезом, он приглашает заглянуть: «Дай, пожалуйста… ещё коробку». Она не сразу поняла, что́ я прошу, но когда дошло, такого удивления я в жизни больше не видел: «Закончились?!»
Виктор выходит из-за стола, поднимает руки и потягивается.
— Не старайся, до прошлого не дотянешься, — философствует Нина.
— Запросто!
Он идёт к книжному шкафу, где стоит гитара, берёт за гриф, как только что рюмку, пробует аккорды:
— А на гитаре пыль… без вдохновения лучше не петь, а его, — Виктор вздыхает, — давно не было. Помнишь в Академгородке с тобой на улице горланили после банкета? В нас сверху ещё бутылку кинули, ты им кричал: «Почему пустая?»
— Что такое вдохновение? — Ира возвращает к сути. — Это соединение возвышенной души и места, оно может возникнуть случайно. Есть в Крыму Голубая бухта и Царский пляж. Вдохновение было в гроте, куда Борис меня привёл.
Нина хихикнула: «Завидовать тому, что вы там делали?»
— Грот получил по этому поводу имя, — очередь смеяться Виктора, но Ира его огорчает. — Не Бориса — Шаляпина. Тогда сложилась небольшая компания, скорее всего, после посещения Голицынских подвалов с шампанским. Оно, кстати, на Всемирной выставке 1900 года в Париже получило гран-при. Горький потом рассказывал. Ночь, луна, яркая дорожка на воде, по ней в обрамлении бликов из дальнего далёка приходят волны, они накатывают на берег и тревожат. Народ собрался не юный, каждому есть что вспомнить. Любовались, любовались, но чего-то не хватало, и все, не сговариваясь, посмотрели на Фёдора Ивановича. Упрашивать его не пришлось, скорее всего, не удержался бы и сам. Помолчал он, помолчал и негромко начал: «О, где же вы, дни любви, сладкие сны, юные грёзы весны? Где шум лесов, пенье птиц, где цвет полей, где серп луны, блеск зарниц?» Через мгновение всё отступило, осталась лунная дорожка и приходящие по ней волны. Это уже другие волны — волны памяти, и у каждого они свои. Мелодия грусти и печали, голос, вынимающий душу, громче и громче: «Всё унесла ты с собой — и солнца свет, и любовь, и покой! Всё, что дышало тобой лишь одной!» Ничего более прекрасного в жизни Горький не слышал. Он вспоминал, что слёзы потекли ручьём, остановить их не мог. И не только он. «В сердце моем нет надежд следа! Всё, всё прошло, и навсегда».
О чём он жалел, о ком думал? Жил в то время с Андреевой, была любовь. И я поднимаю руку, потому что Ира о себе не скажет:
— Дайте слово. В отличие от Горького, мой рассказ сладкий, простите за невольный антоним. Меня заставили плакать в Венеции.
— Разве это возможно?
— Я тоже так думал, но ошибся. Кто не мечтал побывать в Венеции, пленительной для вдохновения? Наверное, один Евгений Рейн, он туда приехал только по приглашению Бродского. О чём мы узнали не от него, конечно, а из документального фильма «Прогулки с Бродским». Нас пригласить некому — едем сами. В автобусе экскурсовод стоит рядом с нами. Он всё рассказал и дирижирует хором туристов — машет шляпой, которую зачем-то принёс. Старается добиться слаженности, а её нет. Ира советует:
— Возьмите палочку, лучше палку, — будут слушаться.
— Бесполезно, я много чего пробовал. А шляпа — моя удача: пошёл в ней на розыгрыш лотереи — выиграл. Сегодня решил проверить с пением. Кстати, почему не подключаетесь?
Он наклоняется, чтобы другие не слышали: «Вон те совсем не умеют, но поют».
— В Италии петь? С вашими традициями? — Ира даже возмутилась.
По городу вначале пошли с экскурсией. Надоело их тыканье пальцами: это что, это кто? Экскурсовод опять недоволен молчанием Иры.
— Наверное, вам неинтересно?
— Гида спрашивают, когда не знают, — и мы откололись.
Для нас город — старый знакомый, открывшийся по-новому. Сто лет назад Пастернак «ходил на свидание с куском застроенного пространства, точно с живой личностью». Мы с Ирой не ходим — танцуем, потому что чередой палаццо написано скерцо, звоном колокольным наполнено сердце. Острова, как влюблённые, обнялись мостами. Голова кружится, кружат и голубиные стаи, повсюду приветливые лица. Не зря ведь многие надевали карнавальные маски только на глаза — чтобы улыбку было видно. Но Венеция и без карнавала — праздник.
Церковь Сан-Заккариа, картина Беллини «Мадонна с младенцем и святыми». Один святой зачитывает из книги, другой отрешённо смотрят не на младенца, не на мадонну и не на тех, кто в церкви. Куда? Ира смотрит на меня: «Ну же, ну». После недолгого размышления моё лицо невольно становится благодарным и извиняющимся: «Ты, как всегда, права».
Выбираем цветы и едем в указанное святым место. Остров упокоения, как назвал Сан-Микеле Дягилев. Там он и остался. К нему присоединился Стравинский, затем Бродский, считавший Венецию «земным раем», и изменивший своё решение насчёт Васильевского острова. На кладбище должно быть грустно, но у нас другое чувство — гордость за соотечественников. Их здесь чтут. На могилах цветы, у Бродского даже куст роз. Положили и мы, от родины и от себя. Как верно написано у него на могильной плите: «Со смертью не всё кончается».
Площади и дворцы, каналы и мосты, ступени к воде, там гондола ждёт клиентов. Мы за день устали, облокотились на парапет, даём передышку ногам. Умаялись, но душа, душа-то на празднике, она поёт. Гондольер и напевает, у него музыкальное сопровождение — магнитофон. Ира не выдержала и тихонько стала подпевать, она говорила, что эти мелодии у неё с юности. Гондольер послушал, послушал и предложил:
— Споём вместе.
Ира засмущалась, но я почти насильно повёл её за руку, и мы поплыли. Зазвучало «O sole mio». Ира запела тихо, потом громче и громче. Всё, чем она наполнилась за день, вырвалось наружу, обострённые чувства полились по воде, поднялись к дворцам и понеслись к звёздам. Над парапетом показались головы, их становилось больше и больше. Возникла радостная физиономия гида, в такт мелодии, как в автобусе, замахала шляпа. Подплыли ближе: вижу, что он вытирает слёзы. Народ хлопал и кричал Bravo, восторг на всех языках звучит одинаково. И я не выдержал — тоже закапали слёзы. Хочу крикнуть: «Тихо!» — Чтобы не мешали, чтобы был только её голос и музыка. Это — подарок, подарок мне. Таких ещё не получал. Хочется плакать от счастья.
Гондольер подождал куплет и присоединился вторым голосом, хотя в Италии не принято неаполитанские песни петь женщинам. Вначале мои слёзы совпадали с аплодисментами, но потом потекли. Слёзы счастья, слёзы гордости за любимую. Опять вспомнился Бродский «Слеза есть попытка задержаться». От мерцания вывесок на воде заполыхала радуга. Краски украсили жизнь. А сама жизнь — вот она, рядом, улыбается, улыбается мне.
Растроганный гондольер хочет доставить нас до гостиницы, уговаривает на завтра. Подошёл экскурсовод, протягивает Ире свою шляпу.
— Теперь видите, что она приносит удачу. Возьмите в подарок. Заслужили.
— Чужая удача мне не поможет… и у вас её не будет.
— А почему с нами не поёте?
— У меня есть свой слушатель — это главное.
Хлопочет время в дивной маске,
На карнавал наводит лоск.
Увозят гости радость сказки,
Свечей венецианских воск,
Восторгов сладкое вино…
И торт к нему «Вероники волос».
Я счастлив: увёз для себя одно —
Ирин голос.
