***
Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
***
Отец Всеволода Иванова был православным, но при этом увлекался различными религиями, путешествуя по Средней Азии, как, впрочем, и дед писателя, участвовавший в ее покорении. Вероятно, это повлияло на ранний интерес Всеволода Вячеславовича к восточной культуре и его подростковые мечты попасть в Индию. В результате у него сформировалось удивительное мировоззрение: смесь пролетарских идеалов с христианством, буддизмом и, возможно, исламом. При этом писатель, далекий от идеала любой из этих конфессий (думаю, что отчаянный марксизм революционных лет тоже можно отчасти считать религией), иногда в чем-то приближался если не к святости и просветлению, то к их интуитивному пониманию.
Дедом Всеволода Иванова был либо адъютант генерала Кауфмана (Алексей Иванов), либо, как утверждает семейная легенда, сам генерал Константин Петрович фон Кауфман, руководивший завоеванием и колонизацией Средней Азии. Сын писателя так рассказывал об этом: «По неписаным правилам русской армии, если у генерала появлялся внебрачный сын, полагалось, чтобы нижний по чину усыновил его. Так вот у барона Кауфмана родила экономка, сына ее назвали Ивановым, поскольку адъютант генерала стал крестным. От Кауфмана или нет – одному Богу известно… Могу только сказать, что почерк барона Кауфмана очень похож на почерк моего отца. А такие вещи вообще передаются по наследству».
Незаурядным человеком был и Вячеслав Алексеевич, отец писателя. Запросто осваивал иностранные языки, преподавал в училище в селе Лебяжье (ныне Аккулы в составе Казахстана), где жили как русские, так и казахи. Последние говорили на своем языке, использовали арабскую письменность. Вячеслав Алексеевич выучил арабский для чтения Корана и персидский для чтения мусульманских поэтов-мистиков. Затем отправился в Москву – в Лазаревский институт восточных языков. Подтвердил свои знание в арабском и персидском, получив право ношения формы института, в которой и вернулся в Лебяжье.
Для чего было ездить в московский институт? «Отец объяснял это тщеславием. Может быть, – вспоминал его внук Вячеслав Всеволодович. – Несомненно, однако, что при этом сам он был истово верующий православный, монархист, серьезно относившийся к идее России и на эту тему очень ругавшийся с моим отцом».
Не без влияния этих споров Всеволод Иванов начал самостоятельную жизнь в четырнадцать. Перебиваясь разными работами, он оставался движим магией цирка и путешествий – в последнем было явное отцовское влияние, несмотря на все их разногласия. Писатель вспоминал: «Я завидовал дивным странствованиям моего отца, восхищался его задумчиво-серьезными, замысловатыми воспоминаниями. Мало того, что обошел всю Россию, – он ухитрился добраться вместе с другими паломниками до загадочного и далекого Иерусалима!»
Довелось ли Вячеславу Алексеевичу на самом деле побывать в Иерусалиме, остается только гадать. Так или иначе, но его сын Всеволод страстно мечтал оказаться в далеких землях. Правда, увлекшись факирским искусством, своей землей обетованной он представлял Индию.
Будущий писатель в буквальном смысле шел к своей мечте. Весной 1913-го восемнадцатилетний землепроходец, покинув Курган, куда его вместе с двумя приятелями занесли предыдущие странствия, добрался через земли, где впоследствии осваивали целину, через пески и дебри Семиречья и вдоль гор до железнодорожной станции Арысь (ныне город Туркестанской области). Спутники покинули его, Всеволод Вячеславович же из Арыси «зайцем» добрался до Ташкента, откуда направился в Бухару.
В Новой Бухаре (в двенадцати километрах от древнего города) он устроился наборщиком в местную типографию. Узбекские коллеги познакомили его с караван-баши, начальником каравана, собиравшегося идти в Герат, в Афганистан. Иванов интересовался: «А из Герата можно в Кабул?», «Можно ли из Кабула добраться в Индию?» В принципе можно. Но для такого путешествия, как и в наши времена, был нужен загранпаспорт.
Всеволод Вячеславович направился в консульство; выяснилось: оформление документов стоит двадцать пять рублей. Он вспоминал свои тогдашние впечатления: «Зарабатываю в день не больше полтинника! На еду и постоялый двор – копеек тридцать, нужно еще купить одежонку, поправить брюки. Словом, чтобы скопить двадцать пять рублей, придется работать не менее года».
Это был оптимистичный прогноз. Типографских заказов становилось все меньше, а вскоре Иванова уволили из-за отсутствия работы – мечту о родине факиров пришлось отложить в долгий ящик. Лишь через десятилетия Всеволоду Вячеславовичу удалось осуществить ее: в 1959-м он посетил Индию вместе с женой Тамарой Владимировной.
Впрочем, в качестве признанного и востребованного факира Иванов состоялся еще в юные годы. А ведь это ремесло – это не только знание фокусов, но и преодоление себя, о чем мы говорили в одном из предыдущих очерков.
Мало было преодолевать себя. Еще сложнее постараться не потерять себя изначального. Я уже упоминал о рассказе «Дите» и особой любви Сталина к этому произведению. Как утверждал сын писателя Вячеслав Всеволодович, Иосиф Виссарионович «…требовал от отца, чтобы он рассказывал страшные истории про гражданскую войну. Если истории были совсем ужасные – кишки у человека вынимали, мотали вокруг телеграфного столба и потом живого тащили, – Сталин заливался хохотом. Ему было страшно интересно. Литература и люди, создававшие историю, были увлечены садизмом».
Думаю, что в суровые времена грань между садизмом и нормой подчас стиралась даже для обычных людей. Как раз об этом – рассказ «Дите». Застрелив издалека двух белых офицеров, красноармейцы обнаружили, что одним из них была одевшая форму и фуражку женщина, среди пожитков застреленной обнаружился младенец. В солдатах проснулось человеческое: решили ухаживать за ребенком. Правда, коров в тех местах не было, а кобылье молоко не подходило таким маленьким. В качестве кормилицы нашли киргизку с собственным младенцем. Позже красноармейцы заметили, что ее родной ребенок быстрее набирает в весе. Вслед за человеческим проснулось звериное: киргизенка убили, чтоб молоко доставалось только их младенцу.
Бродя по окраинам Петрограда в 1921-м, писатель наткнулся на буддийский храм. Он зашел и увидел троих монголов в солдатских шинелях и бараньих шапках, неподвижно сидевших перед золоченой статуей Будды. Просидев с ними безмолвно более часа, Всеволод Вячеславович столь же безмолвно удалился. Позднее в Батуми писатель Владимир Богораз (более известный как Тан-Богораз) «затащил» Иванова на съезд этнографов.
Там Всеволод Вячеславович познакомился с этнографом-монголом. «А не видел ли я вас года два-три тому назад в буддийском храме в Петрограде?» – спросил Иванов. Тот рассказал, что действительно бывал в храме: ламы через него хотели выхлопотать отправку статуи Будды в Монголию. «Как бы с вашей статуей не произошло того, что произошло с Кораном Омара», – вмешался в разговор Богораз. Он пояснил, что Коран, написанный, по преданию, рукой Омара, продолжателя дела Магомета, хранился в Публичной библиотеке Петрограда. Среднеазиатские мусульмане выпросили его себе. Коран отправили в Самарканд; по дороге на поезд напали басмачи, разорвали древнюю книгу, разделив между собой по листу.
Эта истории вдохновила Иванова на повесть «Возвращение Будды». Рассказ о путешествии профессора-востоковеда, сопровождающего статую из Петрограда в Монголию, дает панораму России в период гражданской войны. Из-за военных действий путешествие на поезде пришлось завершить под Семипалатинском. Профессор договаривается с местными татарами, чтоб они повезли его дальше на верблюдах, оплатив дорогу золотой проволокой, выдернутой из одеяний статуи. В степи на них нападают киргизы, смертельно ранят профессора, ломают статую, тщетно надеясь найти спрятанные в ней сокровища, а затем отрубают позолоченные пальцы Будды. Развязка полна отчаяния. Но завершается рассказ образом изувеченной статуи, глядящей ввысь: «Одно тугое, каменное, молчаливое, запахами земли наполненное небо над Буддой. Одно…». Путь к небесной мудрости важнее всех земных дорог…
Насколько буддизм был близок Всеволоду Иванову? Вячеслав Всеволодович говорил об отце: «…у него, конечно, ощущение, как вам сказать, невсамделишности того, что с нами происходит в жизни, было очень сильное… Он, конечно, развил ту часть жизни своего отца Вячеслава Алексеевича, которая связана с равным признанием разных религий. Я думаю, что буддизм ему нравился все-таки тем, что буддизм не требует свершения никаких обязательных обрядов. Вы можете быть буддистом и ходить в христианский храм – вы никого не предаете. Отец увлекался индийской философией, йогой, медитацией. Сохранилось пять книжечек массовых, популярных – ну, какой-нибудь 1910–1911 год. Он их просто всю жизнь носил с собой. Потом уже сохранял как память. Так что вначале это была йога и такой общий интерес к спиритуализму, я думаю, с сильным мистическим началом».
А вот еще одно свидетельство Комы Иванова: «Когда отец умирал, Будда ему явился, и он имел разговор с Буддой. И он мне говорит: “Видишь этот дом? Сегодня ночью этот дом пошел ко мне, и оказалось, что это Будда”. Огромная статуя Будды величиной с высотку МГУ…»
…Ты разговариваешь с Бодхисаттвой,
И взгляд твой
видит в сумраке его.
Твои поля с неконченою жатвой
Благословляет это божество.
Приходит он к тебе высотным зданьем
И говорит о славе и судьбе.
Быть может, жизнь была его заданьем,
Как в детстве раннем
сказано тебе…
Всю ночь мне чудилось: я умираю,
А это значит, умираешь ты.
К какому неизведанному краю
Тебя уносит море темноты?
Вячеслав Всеволодович рассказывал об отце и такие, казалось бы, невероятные вещи: «…какое-то время он жил в западносибирской деревушке при полной аскезе. Не ел мясной пищи, не знал женщин. Не мылся. Но ведь и Будда, уйдя из дома, несколько лет не мылся. По вечерам отец выходил из своей избушки и шел на опушку леса. Садился на пенек, и к нему приходили звери. Но еще важнее были для него отношения с растениями – он ощущал, как растут травы. Это длилось несколько недель. Потом он влюбился в какую-то женщину, вся аскеза кончилась, и, когда он через несколько дней сел на свой пенек, никто из зверей к нему не пришел».
Не исключаю, так оно и было. В русской традиции принято было перед охотой париться в бане, чтобы свести к минимуму запахи человека и жилища; в обычаях же северных народов, наоборот, длительный отказ от мытья перед охотой делал запах человека близким к звериному. Возможно, какие-то непугливые (косуля, еж) или особо дерзкие (белка, лисица) животные могли подходить ко Всеволоду Иванову в период отшельничества.
Святым он не был, но, видимо, понимал концепцию «просветленности» через призму личного мистического и религиозного опыта, и в том числе в рамках православного мироощущения. Об этом один из лучших рассказов писателя «Бог Матвей», впервые напечатанный в 1927-м под названием «Испытание». Его герой в чем-то близок к толстовскому Платону Каратаеву – простой мужик, называвший себя Богом, движимый не корыстью или гордыней, он всего лишь хотел остановить гражданскую войну. Матвея убивают, доказывая, что он не Бог; но при чтении рассказа остается ощущение, что убили не просто человека – убили одного из «юродивых ради Христа», отмеченных, как издавна считали на Руси, Божьей печатью. Для меня этот рассказ в одном ряду с «Тремя старцами», «Хозяином и работником» и другими мистическими рассказами позднего периода творчества великого Льва Толстого.
И раз Всеволод Иванов сумел передать нам свое сокровенное послание, значит и сам был послан на грешную землю не просто так.
Развивая это ощущение, я осмелился сделать Всеволода Вячеславовича одним из героев-духов в своих «Сказках Мертвого города», действие которых происходит в Коктебеле. С Коктебелем, кстати, связан один из интереснейших отрезков жизни Всеволода Иванова. Об этом мы поговорим в следующем цикле заметок, главным героем которых станет уже не писатель Иванов, а мифический, но вполне реальный в рамках истории литературы Карадагский змей.
________________________________________________
* Вячеслав Иванов. «Памяти отца». 1963.
