***
Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
***
Как отмечалось в прежних статьях, многие крымские сказки, байки, легенды, притчи и местные обычаи уверяют нас, что Карадаг – место мистическое. В некотором смысле даже библейское, потому что какие-то события, описанные в Книге книг, происходили и на склонах горы Святой, а символы и смыслы, дошедшие до нас из земли обетованной и окрестностей древнейшего крымского вулкана, во многом совпадают. Взять хотя бы легенду о супруге праведника Лота, которая оглянулась на разрушаемые Божьим гневом Содом и Гоморру и превратилась в соляной столп. Быть может, окаменелые столбы Мертвого города – это тоже бывшие люди, нарушившие запреты Всевышнего? А если вспомнить теорию босфорского прорыва, согласно которой 7-8 тысяч лет назад произошел резкий подъем уровня Черного моря, который, возможно, лег в основу легенды о Всемирном потопе, тогда становится очевидным, что и Карадаг был свидетелем этих событий планетарного масштаба. Впрочем, наводнения происходили в этих местах и в XX веке – не столь масштабные, но локально повторяющие библейские сюжеты.
Самое крупное в прошедшем столетии наводнение под Карадагом случилось 29 июля 1914-го. В тот день с самого утра шел сильный дождь, небо было непроглядно серым. К вечеру над Отузской долиной нависла черная туча, покрывшая вершину массивного Эчки-Дага – хребта, возвышавшегося на западной стороне долины. Но разве жителей долины удивишь капризами местной погоды?
Анастасия, младшая сестра Марины Цветаевой, оказавшаяся в то время в Нижних Отузах, спокойно уложила спать двухлетнего сына Андрюшу и собиралась ужинать с няней.
«С дачи Сибора таяли длинные звуки скрипки, будя воспоминания о вечерах в Трехпрудном, о любимых Марининых и моих пластинках Глинки (патефон с раскрытой, как лепесток лилии, темной деревянной трубой) – “Не искушай меня без нужды”, виолончель… – вспоминала Анастасия Цветаева. – Разведя примус, я только что вылила на сковородку яйца, когда вдруг налетевший ветер, засвистев, сорвал парусом надувшиеся шали, смел со стола полетевший горящий примус, сковородку, тарелки, кастрюли. В поднявшемся скрежете, во внезапной мгле застучали, ударяясь о стол, о топчан, о меня, куски снега и льда. Блеснула молния, и рухнул гром, точно загрохотали все горы. Я убежала в комнату, крича что-то насмерть перепуганной няне. Вместе с ней, напрягая все силы, мы еле притянули дверь в дверную коробку, и ключ щелкнул.
Но беда крепла: град бил в окно. Град! Градины гремели, как камни! Сейчас выбьет стекло – и буря ворвется в комнатку, – Андрюшина кровать в двух аршинах от окна. – “Черт возьми этот Крым”, – закричала я, мечась возле ребенка в раздраенном бессилии, но, как молния, ударили няню мои слова.
– Бога вы не боитесь! – крикнула она в ужасе. – Нешто в таку погибель чертыхаются?! Люди молятся, а вы…»
К этому моменту грозные тучи обложили всю долину целиком и Карадаг. С неба белой стеной обрушился водопад, закрывший Святую. Молнии беспрерывно пронизывали эту дождевую стену, а оглушительный в первые минуты гром уже не раскатывался и не гремел, а как-то ворчал и гудел кругом, со всех сторон, так что между отдельными ударами почти не было промежутков. Вода хлестала, ее уровень в реке быстро поднимался, стремительный поток доходил до окон зданий, продавливал стекла и заливал комнаты в домах.
Грандиозный ливень, временами переходящий в град величиной с куриное яйцо, не ослабевал всю ночь: на Карадаге и в соседних долинах выпала полугодовая норма осадков – сто шестьдесят два миллиметра, что привело к полному уничтожению знаменитых отузских садов.
Река ревела у северной террасы… При свете молнии было видно, как мутно-коричневые волны повлекли, переворачивая несколько раз, огромный выкорчеванный куст…
Вековые ореховые деревья, пирамидальные тополя, старые виноградники, арбы, лошади, домашний скот, стены домов – все стало игрушками могучих стихий. Вода неслась к морю, с шумом и ревом уничтожая сады и урожай. С легкостью пера срывались каменные мосты и запруды. Одна короткая летняя ночь – и «зеленые-раззеленые» Отузы, гордившиеся своими тополями, понтийской лещиной, садами, служившие украшением всего Крыма, стали неузнаваемы! Ни одного дерева, ни одного куста. Сады срыты и покрыты грязью.
Ливень не прошел и мимо здания карадагской Научной станции. Маломощный, тщедушный Отузский ручей превратился в грозно ревущую горную реку. Потоки воды уничтожили вблизи дирекции виноградники и деревья. Корпус дирекции оказался под угрозой разрушения – вода, ударявшая в юго-восточный угол здания, едва не завалила все сооружение.
Чтобы показать живые впечатления людей, на которых обрушилась стихия, еще раз вернемся к воспоминаниям Анастасии Цветаевой. С очередной вспышкой молнии она увидела, что перед дверью вместо веранды остались голые столбы, у основания которых валялись обломки стен и куски черепичной крыши. Было очевидно, что вскоре то же самое случится и с летней пристройкой, в которой они жили. Схватив с вешалки первую попавшуюся одежду, Анастасия укутала в нее сына и крикнула няне, чтобы та открыла дверь.
«Причитая, споря, молясь все вместе, няня, натужась, повернула ключ рвущейся с петель двери, которую вышвырнуло наотмашь о стену, и мы выбежали, няня за мной – в ледяной хаос и тьму. Ноги, застревая в сыпавшемся из-под них, пытались бежать, – но куда? Шум, холод. (Я вспоминаю, не было мысли – куда, только – прочь.) Но уж не было сил: ноша гнула меня, комья града уж два-три раза попали по стриженой голове, мокрое платье облепило, свивая ноги. В этот миг блеснула молния, осветив распахнутые бурей двери в капитальную часть дома. Спотыкаясь и падая в наставшей тьме, мы бросились туда, проваливаясь меж обломков галереи. Свист, вой, грохот неслись с нами».
Затем в этот дом, где располагалась заводская контора, смогли прорваться и другие жители отузских дачных домиков. Фабричная постройка стала своего рода Ноевым ковчегом. Однако внешний хаос только усиливался. Анастасия писала: «Мы перестали понимать безопасность капитальной постройки. Что могло гарантировать ее в таких громовых раскатах, под такими потоками ливней и ударами льда? Все стало зыбко, призрачно. Мы ждали конца. Наш конец казался возможней, чем конец изначального хаоса, окружившего нас».
Лишь под утро буря стала стихать. А затем, как и положено в библейских сюжетах, появились вестники конца потопа. «Еще во мгле рассвета к нам постучали. Вошли с фонарями трое мужчин в сапогах, плащах, с горными палками, – рассказывала А. Цветаева. – Один из них был с дачи Сибора. С них струилась вода. Они обходили отдаленные дачи – узнать, все ли живы, не нужна ли помощь. Провожая их, мы, став на пороге, не узнали ландшафта. По узкой дороге меж стенок садов, по которой нам приносили из Нижних Отуз почту, – теперь шла бурно коричневая река, и по ней, как в “Медном всаднике”, плыли деревянные предметы утвари и обломки жилья и заборов».
Что ж, после потопа действительно все меняется. Это подтверждают и строки из очерка «Карадагская экспедиция на солнечное затмение 8 августа 1914 г.» одной из первых русских женщин-астрономов, кандидата наук, еще в разгар советских времен постригшейся в монахини Нины Михайловны Штауде: «От многих крестьянских домов, стоявших на берегу реки, остались лишь четырехугольные наполненные водой ямы, сами же дома со всем имуществом унесены рекой. Удивительно, что при таких размерах бедствия в Отузах не было человеческих жертв…»
Как видим, маленькая река Отузка разгулялась не на шутку. Но потоп, начавшийся под Карадагом, не стал грозным наказанием человечества. И даже жители тех мест уцелели. Что же это было? Кто-то говорил, что природа ответила так на усилия горнодобытчиков, позарившихся на пуццолану Святой горы (см. мой предыдущий очерк), поэтому духи Карадага мстили людям за вторжение в их святые места. Но можно предложить и совсем другое мистическое объяснение.
Перед революцией 1917-го в обществе накопилось слишком много противоречий, которые так и не были разрешены мирным путем. А Крым в годы последующей гражданской войны стал особым местом, где противостояние красных и белых продолжалось даже тогда, когда многое уже определилось в остальной России. Возможно, Господь заранее решил очистить от скверны эти места. Некогда еще Аврааму Всевышний обещал, что если в Содоме найдутся хотя бы десять праведных мужей, то город не погибнет. Увы, безгрешной десятки там не набралось. Предположу, что в тех же крохотных Отузах нужное число праведников все-таки было… Вспоминается стихотворение Артюра Рембо «После потопа»:
Мысль о Потопе улеглась,
Лишь зайчик солнечный застрял в кустарниках колючих, в колоколах зыбучих, молитву радуге шепча сквозь паутину.
В рассказе «Пора домой», следуя за строками любимого Рембо, я тоже позволил себе поразмышлять на тему Потопа. В нем лирический герой, представляя себя демиургом, господином тысячи миров, приходит к мысли о том, что глобальная катастрофа дала бы человечеству шанс начать все сначала и, возможно, пойти другим путем. Но в конце он ужасается: «Потоп. Сколько смертей, сколько живых безвинных душ. Если бы я был демиургом… Я не смог бы и не смогу».
Не исключено, что в будущем мы еще всерьез прогневим кого-то – Господа, природные силы Земли или, скажем, созданный нами же искусственный интеллект, – причем настолько, что человечество будет обречено на новые планетарные испытания: всемирный потоп, глобальные катаклизмы или ядерную войну. Хочется, впрочем, верить, что среди нас найдется достаточно уж если не праведников, а просто здравомыслящих и порядочных людей, чтобы ничего подобного не случилось.
