К счастью, все не так. Небыков слишком серьезная фигура в нашей литературе, чтобы увлекаться этаким. Напомню: за время своей литературной деятельности он стал известен и как прозаик, и как главный редактор
портала «Печорин.нет», и как руководитель
серии «Время прозы» в издательстве «Вече». Вообще он — заметен. А еще увлекается альпинизмом, много где бывал. На Килиманджаро, например. Так что просторечное «хтонь» — явно не по нему.
А по нему — великая народная традиция, прошедшая через страшные истории Гоголя (ведь и правда страшные; я боялся в детстве!), лесковскую прозу, опыты тех же декадентов прямо в базу нашего мировосприятия (кто говорит, что она построена на рациональном?! Ровно наоборот).
И вот что важно: Небыков не стилизует, а живёт внутри этого мира. Вот некоторые его черты, отраженные в книге.
Сборник открывается повестью «Сани», действие которой происходит в заброшенной деревне. Отец семейства, следуя жестокой логике выживания, привязывает деда к саням и сталкивает в овраг. Эпиграф из Исхода («Кто ударит отца своего или мать свою, того должно предать смерти») задаёт тему, но не даёт однозначного ответа: кто здесь преступник, а кто жертва? И не все так там однозначно и в самом деле.
Небыков пишет плотно, почти осязаемо: «запеченная, еще лоснящаяся корочка птицы обещает хрустящий восторг, а дымящееся мясо — нажористое удовольствие». О деде сказано: «Годы высушили деда, обсыпали голову снегом, но он все так же бойко шаркал ногами, а в повадке его и в наружности никак было не различить ни приговора, ни робости». Деталь точно передаёт и силу, и обречённость персонажа. Язык здесь — не просто инструмент, а самостоятельная стихия. Автор сознательно избегает современной гладкости, создавая текст, который звучит как сказание или притча. При этом он не уходит в архаику: ритм повествования держит читателя в напряжении, а мистическая развязка — возвращение деда, заключившего сделку с «ломающимся во все стороны существом», — превращает бытовую драму в хтонический ужас.
Еще одна вещь — «Улыбка льда» — переносит читателя в мир альпинизма, так хорошо знакомый автору. Небыков пишет о горах с той достоверностью, которую не даёт одно лишь воображение. Главный герой Демид проваливается в ледяную трещину и оказывается в подземном лагере, где собрались погибшие на склонах Памира альпинисты, от советских героев до современных коммерческих восходителей.
Небыков разворачивает довольно сложную метафизическую конструкцию. Лагерь «Навсегда унесённые» — это не рай и не ад, а некое пограничное пространство, где души погибших продолжают жить, помнить и, главное, ждать. Ждать тех, кто сможет пройти через пелену и вернуться в мир живых, чтобы завершить незаконченное. Особенно сильна сцена, где воспроизводятся радиопереговоры женской команды, погибшей на пике Ленина в 1974 году. Перед нами сдержанный, почти документальный ужас, который действует сильнее любой фантастики. Небыков не эксплуатирует трагедию, он показывает её как часть горной судьбы, где
«человек в этом загустевшем, беспредельном просторе снега, льда и камней предельно близко подходит к Богу». Или другой голос:
«Знаешь, как странно получается. Мы все хорошо знаем горы. Иначе, простому, земному жителю, было бы и не объяснить!.. Ну разве же это громады камней? А воздух, а горизонт, а люди, в конце концов!» — здесь Небыков передаёт самую суть альпинистского мироощущения, так, как она представляется человеку, гор не знавшему (вот мне, например).
Самой сильной в сборнике вещью мне показался рассказ (или повесть, тут разделение достаточно условно) «Обещание Карафуто», действие которого происходит на Сахалине. Для Небыкова это не экзотика, как для большинства из нас. Он родился здесь, и гений места ему, как видно из «Обещания», понятен. История японского студента Иори Огавы, попавшего на промысел морских котиков, разворачивается в нескольких временных пластах. Здесь есть и жестокая правда о зверобойном промысле, и философский спор о добре и зле, и мистическая связь с «нетерпеливой скалой», где друзья дают клятву.
Особенно впечатляет финал: старый Иори, нашедший осколок разбитой тарелки, сходит с ума от нахлынувших воспоминаний, а в это время на берегу современные браконьеры обсуждают свою добычу. История замыкается: жестокость не уходит, она просто меняет обличье. И только море продолжает вымывать осколки прошлого, «чтобы напомнить, что и мы всего лишь времени лоскуты». В этой повести Небыков даёт и афористичное обобщение: «Бывает, решимости не хватает события, чтобы отважиться, остановить разрушающее нас день ото дня. Но и когда это нужное вдруг на глазах происходит, порой не достает времени, чтобы все исправить и изменить», — это одна из ключевых мыслей всей книги.
Небыков мастерски балансирует между документальностью и мифом. Японские названия, исторические детали — всё это выписано с точностью, которая не оставляет сомнений в серьёзности авторского подхода. Но при этом текст не превращается в исторический очерк: он остаётся прозой, где главное — человек перед лицом выбора.
А есть еще заглавная повесть сборника — стилизация под японскую классическую прозу. Путник Тоео попадает в загадочный рёкан (гостиницу), где ему предстоит пройти через испытания: встречу с духом О-Ити, ритуал сэппуку в Лунной Башне, выбор между жизнью и смертью… А еще — «Тиромалка» (о девочке-колдунье и её крысе-помощнице), «Всяких полно. Живых мало» (история выживших на плавучем маяке, где страх доводит до каннибализма) и «Ворары» (охотничья сага об африканских львах-людоедах, где человек сам становится хищником). В общем, диапазон от деревенской мистики до психологического триллера.
Что же в итоге? Безусловно, Небыков умеет создавать внутри своей прозы причудливые орнаменты, интеллектуальные лабиринты. Его язык плотен, но не тяжёл; он умеет быть и бытовым, и возвышенным, не переходя в пафос. Описания природы — и сибирской стужи, и африканского зноя, и сахалинского тумана — даны точно, так, что читатель как будто видит, слышит, чувствует одновременно. При этом Небыков не боится длинных повествовательных конструкций. Его тексты требуют внимания, но не утомляют: ритм продуман, сюжетные арки выстроены, а мистические элементы всегда имеют внутреннюю логику.
Ну, поработать тоже есть над чем. Например, над избыточной описательностью. В некоторых вещах (особенно в «Улыбке льда» и «Ворарах») детализация пейзажей и технических подробностей иногда тормозит динамику. Читатель, не знакомый с альпинизмом или охотой, может теряться в терминах и затянутых пассажах… При этом, несмотря на заголовок, в книге очень мало пауз, тихих сцен, где герои просто существуют, не борясь за выживание. Контраст между экзистенциальным ужасом и бытовой обыденностью мог бы усилить воздействие; иногда хочется больше «воздуха» между эпизодами напряжения.
И еще. Повторяющиеся сюжетные ходы. Почти все истории построены вокруг испытания, смерти и (частичного) перерождения героя. Да понятно: корневые смысловые конструкции, корневые структуры того самого хтонического мировосприятия уходят в мифологию, их ограниченное количество по определению. Что ж — это вызов автору: не отходя от глубинной сути, придумать что-то свое.
А почему преодоление хтони? Как миф способен бороться с суетой, дешевой кажимостью современного мира, так и настоящая, корневая хтоника (которая, повторю, в основе) освобождает нас от своего ложного подобия, этой самой «хтони», живущей в нашем просторечии. Припасть к корням ужасного — значит, забыть о назойливых, мелких ужасах быта. И книга Алексея Небыкова «Неодолимая тишина света» тут нам в помощь.
