***
Один день
Дача обычно что? Сад, огород: посадил — съел, оставшееся заготовил, чтобы потом съесть; это — подсобное хозяйство. Можно ничего не делать: лежать в шезлонге под деревом или кверху пузом на пляже, пытаясь получить южный загар, в Финском заливе долго не набулькаешься.
А как выглядит у нас один день этого, внешне однообразного, времени? Может ли он быть интересным и нужным… не в смысле хозяйства, разумеется. Со стороны — он неприметен, можно не обратить на него внимания; а можно из каждой мелочи сделать праздник, праздник для двоих, — это получается само собой, когда любишь. Таких мелочей за день — не сосчитать. О любой можно рассказать, но тогда выйдет повесть «Один день…». Она была написана Солженицыным, и считается, что повлияла на ход развития страны. Иван Денисович там засыпал удоволенный сам, его приятели — тоже. А как мы со своими «мелочами»?
Обычное утро. Обыденность его в том, что, независимо ни от чего, в том числе от погоды, внутри светло — любимая рядом. Я встаю на цыпочки, вытягиваюсь: «Слово Утро должно быть с большой буквы. Всегда». Сегодня чистое, голубое небо. Ира чем-то занималась в саду, кликнула меня — показывает светло-коричневую щепку (поднять — не для этого же звала):
— Не подходи, потревожишь.
С трудом разглядел на щепке такого же цвета сложенные крылья бабочки. Ира её называет, но разве запомнишь заковыристое латинское слово? Чего-то ждём… Крылышки приоткрываются. Какие они большие, но на щепке всё равно почти незаметны. И вот раскрылись: не крылышки, а уже крылья, засветились ярко-голубым сиянием с отливами красного. Они колышутся — и цвета меняются, вспыхивает радуга. Солнце от зависти занавешивается облаком.
— Вот это да! Первый раз вижу.
— Чтобы увидеть, нужно уметь ждать.
— Я и ждал… сколько лет?
Любуемся. Надо же, найти такое в своём огороде. Красотой можно наслаждаться бесконечно, когда с любимой. Я, как прилежный ученик (или разгильдяй), получил урок: заметить то, на что не обратил бы внимания, и подумать о родном человеке.
Обложка книги «Признание в любви» Б. А. Гриненко (фото из архива автора)
Ира готовит обед. Меня не подпускает, да я и не умею. Облако превратилось в тучку, невдалеке громыхнуло разок, потом ещё. Была мечта купить для дачи мотоцикл, но было кому возразить, поэтому сажусь на велосипед. Привожу лукошко земляники (с рынка, конечно) и букет душистого иван-чая для заварки (по дороге нарвал):
— Тебе от лета вкус и запах, от меня — теплоту.
Ответ учителя не задерживается:
Лето, лето,
Иван-чай,
Хорошо душе — согрета,
А не только чай.
Сердце радуется взгляду,
Гром небесный нипочём,
Всё так просто — ты же рядом…
И не просто — в этом всё.
Уже не первый раз заходят незнакомые люди.
— Ваша дача?
— Наша, а что?
— У магазина, на рынке, говорят, что здесь красиво и можно купить.
— Красота — в музее. А красоту в жизни делают сами, она не продаётся.
До залива на машине пять минут. Когда Ирой объявлялся свободный день, мы там. Летом — купание, игра в бадминтон (у неё какой-то разряд), весной и осенью — гуляние. Маленький, по-домашнему устроенный музей с дорогими именами русской культуры и милыми вещами того времени. Недалеко лежит скромный гранитный валун с надписью о любившем бывать здесь короле поэтов Северянине.
— Не на самом перекрёстке, а, как и положено культуре, сбоку, — вздыхает Ира.
Смотрительница оживилась при нашем приходе, обсуждаем частое хождение поэта в Пюхтицкий монастырь. Не обошли вниманием (без оценки, разумеется) и другие хождения — представительниц прекрасного пола к нему домой в Таллине, когда ревнивый муж ломится в парадную дверь, а он успевает выпустить свою забаву через чёрный ход. Сочетание высокой поэзии о любви и прозы — простого удовольствия жизни. Может быть, в этом тоже есть поэзия?
Экспозиция музея заставляет смотрительницу вернуться к грустному:
— Разъехались они кто куда, выцветшие фотографии и милые вещицы — всё, что осталось.
— Может показаться странным, — не соглашается Ира, — но уже не так важно, где они жили потом. Другой перекрёсток разделил Серебряный век и тех, на ком этот век держался. Одних изгнали, другие бежали сами. Бунин и Набоков, Рахманинов и Стравинский… так сложилось. У многих — не сложилось. Но сначала была Одесса, ставшая в революцию небом для этих звёзд. Ненадолго. Куда им теперь? Толстой рассказывал: «На пароходе всё забито людьми, их измученными нервами, слезами и остатками когда-то нужных вещей. Задёрганные люди снуют вверх и вниз по трапу, не находя себе места; то, что им нужно, осталось там, на берегу. Единственный, не занятый кусочек, — под трапом. Он садится там и пишет». Это потребность. Для себя и для нас. Попрыгали они по странам и континентам. Кто-то вернулся домой удачно, как Алексей Толстой, а кто на трагическую гибель, как Цветаева.
Школьники по очереди ухаживают за девочками — на дорожке крутят верёвку, те, тоже по очереди, скачут. Пытаюсь вывести Иру из грустных размышлений:
— Давай тоже «попрыгаем».
Нам уступают очередь. Ира заскочила первая, я следом; беру её за талию, она мне руки на плечи, и мы прыгаем. Родители в такт хлопают:
— Эх, музыки не хватает!
За нами другая пара пытается повторить.
— Почему у нас не выходит?
— Вы вдвоём, но не вместе, — отвечает вышедшая смотрительница. Она местная, обо всех знает.
Их сынишка уплетает бутерброд и дразнит собаку. Доел и расплылся довольной улыбкой. Собака отскочила и залаяла, мамаша отгоняет её палкой. Ира объясняет:
— В собачьей жизни не до улыбок. Ты скалишься — угрожаешь напасть, она и защищается.
Я удивляюсь:
— У тебя же собаки не было.
— Много чего не было. А теперь есть всё, — берёт меня под руку.
Берег моря, кафе «Альбатрос», между сосен четыре столика, мы одни. Закат — оранжевый шар, как магнитом, притянут водой. Картину дополняют чайки, они расставлены точной кистью художника, альбатроса нет.
— Природа — лучший художник, — глядя на меня, соглашается Ира, хотя я ничего не говорил.
Официантка принесла хороший кофе — приятно. Стало прохладно — выдала пледы: уютно.
— «Что за счастье — быть вечно вдвоём!» — соглашается Ира с Северяниным. — Чем ближе шар к горизонту, тем он становится больше и опускается быстрее. Оптический эффект, но солнце этим подчёркивает, что спешит уйти и оставить нас вдвоём.
Гладит меня по затылку и посылает солнцу воздушный поцелуй:
Горит закат, уходит вечер,
И от надежды — только тень.
Он не дождался с милой встречи,
Он однолюб, мой верный вечер,
Ходить он будет каждый день.
Крепко-крепко прижимаю её к себе, я, «верный вечер», молчу, всё сказано. Чуть грустно: вечер уходит, не я — время. Замирает сердце не от его быстротечности (мы её не замечаем), а от нашей близости. Теперь мой черёд согласиться с Экзюпери: «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». А самое главное — вот оно, рядом.
Солнце почти всё там, где мы с ним простимся, яркие сполохи с воды ушли, оставшиеся на небе будут радовать недолго. Тени деревьев, знавшие своё место, осмелели и стали прятать всё подряд. Чайки затопали по воде и замахали крыльями, оканчивая день, я за них извиняюсь. Ира улыбается. Слишком частый глагол? Похоже на забор. Не потому, что «глаголом жги сердца людей», а потому что улыбка сидит внутри и ей хочется выйти. Отгородить этим забором любовь от всего лишнего. И, что важнее всего, улыбка любимой — это ощущение счастья.
Традиционная процедура на даче — поклон лаванде. Тонкий запах притягивает и заставляет дотронуться носом, на одной клумбе удаётся беречь её уголок («беречь» — точное слово).
— Лаванда здесь, потому что ты одна такая. Интересно, растёт ли ещё у кого?
Не успели опуститься понюхать, как сзади голоса соседей:
— Знаем, где искать. Хотели посадить и у себя, но передумали: зачем лишать себя повода лишний раз обнять друзей.
— Что ты несёшь? Разве могут объятия быть лишними? — останавливает его жена.
— Виноват, дайте возможность исправиться. За нашим столом.
— А это не будет лишний раз?
Другие соседи, проходя по улице, всегда препираются. Днём забегали и позавидовали: «Нам этого не хватает». На моё уточнение «чего?» муж в недоумении показал взглядом на цветы. Жена взяла его за руку: «А ты подумай!» Он выпятил челюсть и уставился на жену: «Есть о чём?» Её не затруднило достать из сумочки зеркало: «Сюда посмотри». Подошла Ира: «Третейский судья в споре — собственное сердце».
Поздний вечер, удобное отличие от города — мало огней. Взамен — яркие звёзды, их много-много. Над горизонтом полная луна. Ира указывает на своё созвездие, возражаю:
— Бывшее.
— Почему?
— Ты здесь. И мне светло. Не зря оно появляется, когда тепло. Ты без него не можешь.
— А твоё — зимой.
— Я так бы и жил замороженный… без тебя.
На мгновение небо прочерчивается лучом падающей звезды, след быстро гаснет, желание загадать не успеваем.
— Мне нечего загадывать, у меня всё исполнилось, — встаю на колено, вручаю букет цветов, наших цветов.
За Ирой луна, она образовала над головой нимб, как на иконах.
— Ирочка! Ты дар неба, моя святая.
Соглашается:
Ответ один, когда мы мним:
«Что главное в судьбе?» —
Увидеть у любимой нимб,
Как дар божественный тебе.
Хор соловьёв приветствует «явление», кузнечики присоединяются. Выделяется соловей рядом с домом.
— Не улетел бы.
— Я с ним утром договорился.
С другой стороны неба подошла тучка, и вокруг зашумело.
— Дождик шумит, тоже поздравляет.
— «Шум дождя». «Шум» — это если звук мешает и раздражает, неподходящее слово. Дождь, наоборот, успокаивает. Листья шепчут слова благодарности. Так их спешит выговорить влюблённый.
Мы слушаем это признание. Наши объятия тоже слова — неслышные слова, слова благодарности. Благодарности нашей близости.
Закончился день, обычный день. Почему я так много (жаль, что не всё) о нём рассказываю? Потому что из обычных дней и складываются серые будни. Они рано или поздно наскучат и захочется чего-то другого, другую. Можно было не разглядеть бабочку, не вручить иван-чай, отвернуться, зевая, от закатного солнца, не обратить внимания на нимб у любимой, как и вообще на этот день. Но именно из таких, неприметных со стороны дней, и состоит жизнь. Их можно не заметить, пропустить. Как и саму жизнь. А можно — нужно — сберечь взгляд и улыбку любимой, сохранить день в памяти, наполнить его звучанием. Тогда из них, как из нот, составится симфония жизни. Зазвучит своя ода «К радости». Не обязательно быть Бетховеном. Важно, чтобы самим нравилось; лучше, конечно, когда восхищает. Композитор у нас прекрасный — Ирочка. Следуем совету Визбора: «Наполним музыкой сердца». Начинаю опасаться — не расплескать бы.
«Никто не властен над судьбой»?
Слагаем жизнь из разных нот,
И нужно быть самим собой —
Душа мелодией живёт
Волшебной музыки любви.
Шагал нам написал «Полёт» —
Как оторваться от земли.
Он музой сердце ввысь зовёт,
В полёт, поднявший к божеству,
Из суеты земных забот,
И не во сне, а наяву.
Рука в руке — судьба, «На взлёт»!
Ирина, главная героиня романа «Признание в любви» (фото из личного архива Б. А. Гриненко)
