Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
Московские страницы судьбы Валентина Катаева полны трудностей и опасностей. В 1930-е смерть подбиралась к нему едва ли не ближе, чем на фронтах первой мировой и гражданской. Рискуя собой, он пытался спасти Осипа Мандельштама. А самые спокойные периоды жизни Валентина Петровича не раз оказывались согретыми крымским теплом. И здесь сложилась парадоксальная ситуация: он горячо полюбил Коктебель, но совершенно не понял и сердцем не принял Волошина.
В рассказе 1924-го «Фантомы» Валентин Катаев, выступая от лица лирического героя, явно передавал собственные ощущения, возникшие по приезде в «красную столицу» двумя годами ранее: «В тот миг я мечтал раскусить Москву, как орех. Я мечтал изучить ее сущность, исследовать, осмотреть, понять, проанализировать. Я мечтал увидеть наркомов и Кремль, пройтись по Тверской, снять шапку перед мелкими куполами арбатских часовен (о, Бунин, Бунин!), потрогать колесо Царь-пушки. На каждой улице, по моим расчетам, должен был гулять кто-нибудь из великих – Шаляпин в шубе или Маяковский в полосатой фуражке и шарфе».
Катаев, как и многие другие молодые писатели, вышедшие из горнила гражданской войны и ехавшие за славой и признанием в первопрестольную, был полон надежд и больших ожиданий. Да и терять ему было нечего. Советский артист оперетты Григорий Маркович Ярон в книге «О любимом жанре» отмечал: «Как сейчас помню только что появившегося в Москве молоденького В. Катаева в какой-то пелерине вместо пальто». Все они стремились завоевывать столицу, отбросив тоску по прежней царской России, которую было уже не вернуть.
В своем исследовании о Катаеве Сергей Шаргунов приводит малоизвестный факт, существенно важный для понимания дальнейшей биографии Валентина Петровича:
«На следующий же день после приезда Катаев отправился в Главполитпросвет. “Здесь был Ингулов, работал одним из заместителей Крупской… Он меня встретил словами:
– Да вы как будто с неба свалились. Мы хотели телеграмму вам посылать, ищем для журнала ‘Новый мир’ ответственного секретаря”. Там Катаев познакомился и с самой Надеждой Константиновной.
Тот “Новый мир” просуществовал совсем недолго, вышло два номера, и все же, говорил Катаев, “отсюда и пошли мои литературные связи”, завязалось знакомство с лефовцами. Журналом в основном занимался Александр Серафимович, живший в “Национале”, где прямо в его номере велась вся работа. Другим редактором был Нарбут».
О Сергее Борисовиче Ингулове стоит сказать отдельно. В 1908-м он примкнул к эсерам, а через десять лет вступил в партию Ленина. Вскоре вслед за этим его отправили подпольщиком в занятый белыми Николаев, где он и получил партийную кличку от названия местной реки Ингул (настоящая его фамилия была Рейзер). А зимой 1919-1920 гг. Сергей Борисович руководил Одесским военно-революционным штабом, готовившим восстание против белых в канун занятия города Красной армией. После победы большевиков Ингулов был назначен ответственным секретарем Одесского губкома, а также членом коллегии местной ЧК и одновременно стал широко выступать в печати со статьями и фельетонами.
Есть версия, что вместе с Бельским он вполне мог содействовать спасению Катаева от расстрела. Возможно, так оно и было, если учесть, что осенью 1920-го, после выхода из тюрьмы, Валентин Петрович сразу стал работать в ЮгРОСТА (Южном отделении Российского телеграфного агентства), которое возглавляли поочередно Михаил Кольцов, Сергей Ингулов и Владимир Нарбут.
Итак, оказавшись в Москве, Катаев спешит к Ингулову, который раньше него оказался и осел в столице. Историк Артем Ермаков, говоря о деятельности Сергея Борисовича, выступавшего тогда одним из руководителей советской печати и цензурного ведомства, употребляет нелицеприятное выражение «штатный литературный палач». Оснований для подобных оценок, пожалуй, существует предостаточно. Вспомним хотя бы, что именно Ингулов, среди прочего, громил «правый уклон» романов Ильфа и Петрова. В 1928-м Сергей Борисович писал: «Критика должна иметь последствия! Аресты, судебную расправу, суровые приговоры, физические и моральные расстрелы…». Но для Валентина Катаева Сергей Борисович сделал немало хорошего, даже если он и не был причастен к его спасению в Одессе 1920-го (а если все-таки причастен, то и Петрова, получается, помог вытащить из тюрьмы, а то и уберечь от расстрела).
Судьба же самого Ингулова сложилась трагически, заслуженно или нет – пусть уж о том судит Господь, а не мы с вами. В 1935-м он становится начальником Главлита, но через два года теряет расположение Сталина. Есть сведения, что, стараясь сохранить влияние, Ингулов принялся лихорадочно писать доносы на подчиненных, но в 1938-м его все равно расстреляли.
Столь длинное отступление, посвященное судьбе этого человека, нам было необходимо, чтобы лучше разобраться в особенностях жизни и характера Катаева. С начала 1990-х в печати (а в кулуарах – и гораздо раньше) некоторые собратья по перу обвиняли Валентина Петровича в том, что он якобы излишне ретиво поддерживал советскую власть в погоне за благами и личным комфортом. Каковы же были реальные причины подобных упреков? В довоенные годы они происходили, видимо, из элементарной зависти к человеку, «сумевшему (по мнению писательского обывателя) тепло устроиться», на которую накладывалась естественная человеческая реакция на не самый уживчивый характер Катаева. Он даже с добродушным Волошиным ухитрился поругаться (об этом чуть позже). Впрочем, и у покладистых Гумилёва с Волошиным едва до дуэли ни дошло. Слишком уживчивым никакой талант быть не может – тем более большой.
Ну а в 90-х появилась другая причина: сама смена эпох заставляла ниспровергать всех, кто был некогда признан официозом, – причем независимо от содержания произведений. Правильно ли это? Я стал перечитывать любимые катаевские повести «Белеет парус одинокий», «Сын полка», «Трава забвения», «Уже написан Вертер»... Мне кажется, они выдержали проверку временем, что бы ни говорили о них в эпоху перемен.
Но вернемся в красную столицу 1920-х. Писательница, поэтесса и переводчица Зинаида Константиновна Шишова, участвовавшая в заседаниях литературного кружка «Зеленая лампа» вместе с Катаевым, Багрицким и Олешей, впоследствии писала о Валентине Петровиче: «Юношеские катаевские рассказы, перевезенные в Москву, не стали от этого хуже. А многие ли провинциалы могут этим похвалиться?»
Шаргунов, написавший книгу о Катаеве в формате серии ЖЗЛ (мы его уже цитировали), был еще более категоричен: «Отличие Катаева от многих в том, что он стал бы писателем при любом режиме. Тут ключ к пониманию его личности и повод для зависти и недоброжелательства».
Верно подмечено, мне кажется: Валентин Петрович обладал счастливым талантом, позволявшим искренне рассказывать о настоящих людях при любых политических реалиях. За это его и награждали весомыми благами, но сам он вовсе не был в безопасности.
Об опасных страницах ранней биографии Катаева мы уже говорили в предыдущем эссе. Но и без этого во второй половине 1930-х смерть очень близко и не единожды вплотную подступала к нему. До Ингулова в 1936-м был арестован Владимир Нарбут, еще один многолетний литературный соратник Катаева. В августе 1937-го под следствием оказалась Надежда Николаевна, двоюродная сестра писателя, расстрелянная в октябре того же года. Троюродные братья Валентина Петровича архиепископ Пахомий и архиепископ Аверкий были казнены в ноябре 1937-го. Леонтий Грюнзайд, тесть брата Катаева Евгения Петрова, погиб в 1938-м на Колыме.
Нет, человек, получивший два солдатских Георгиевских креста, не был трусом. После того, как Мандельштама в 1934-м арестовали за антисталинское стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны…», Валентин Петрович не старался дистанцироваться от Осипа Эмильевича, с которым дружил еще с 1922-го – наоборот, всячески старался облегчить его судьбу.
«За всех пытался просить, когда взяли Мандельштама – писал Сталину, – рассказывала в интервью Эстер Катаева, третья жена писателя, прожившая с ним полвека до самой его смерти. – Кажется, наша квартира была единственная, где тогда ждали Мандельштамов… Катаев-то не боялся – или, по крайней мере, не показывал виду… Он держался замечательно. Думаю, рано или поздно его взяли бы обязательно, просто берегли для очередного большого процесса».
Не побоялся Валентин Петрович встретить и вернувшегося из трехлетней ссылки Мандельштама, хотя наступил уже страшный 1937-й. Вдова поэта Надежда Яковлевна вспоминала впоследствии: «В один из первых дней после нашего приезда из Воронежа нас возил по Москве в своей новенькой, привезенной из Америки машине Валентин Катаев».
Личных легковых автомобилей в ту пору было довольно мало даже в столице. Мужество и сибаритство сочетались в Катаеве удивительным образом. Возможно, дело было в том, что Валентин Петрович не хуже своей супруги понимал, что арестовать его могут в любой момент – а пока на свободе, ему хотелось жить на широкую ногу!
Помогал деньгами опальному поэту. Организовал встречу Мандельштама со своим покровителем Александром Александровичем Фадеевым, возглавившим в 1938-м Союз писателей СССР, а в 1939-м ставшим членом ЦК КПСС.
Катаев надеялся, что поэту позволят работать в советской печати, дадут возможность устроить жизнь. Осип Эмильевич читал свои стихи Фадееву. Надежда Мандельштам вспоминала: «Фадеева проняло – он отличался чувствительностью… С трезвыми как будто слезами он обнимал О. М. и говорил все, что полагается чувствительному человеку… Фадеев не забыл стихов – вскоре ему пришлось ехать в Тифлис с Эренбургом – на юбилей Руставели, что ли? – и он уверял, будто попытается напечатать подборку стихов О. М. Этого не случилось».
Тем не менее через некоторое время Александр Фадеев все-таки поговорил о судьбе Мандельштама с секретарем ЦК Андреем Андреевым. «Тот решительно заявил, что ни о какой работе для О. М. не может быть и речи. “Наотрез”, – сказал Фадеев. Он был смущен и огорчен», – вспоминала Надежда Мандельштам.
Однако некоторую помощь поэт все-таки получил. Ему и его жене из средств Литфонда выдали путевку в профсоюзную здравницу «Саматиха» под Москвой. Правда, секретарь Союза писателей Владимир Ставский тут же направил секретное письмо наркому внутренних дел Ежову: «В части писательской среды весьма нервно обсуждается вопрос об Осипе Мандельштаме… Его поддерживают, собирают для него деньги, делают из него “страдальца” – гениального поэта, никем не признанного. В защиту его открыто выступали Валентин Катаев, И. Прут и другие литераторы, выступали остро. С целью разрядить обстановку О. Мандельштаму была оказана материальная поддержка через Литфонд. Но это не решает всего вопроса о Мандельштаме. Вопрос не только и не столько в нем, авторе похабных, клеветнических стихов о руководстве партии и всего советского народа. Вопрос об отношении к Мандельштаму группы видных советских писателей. И я обращаюсь к вам, Николай Иванович, с просьбой помочь».
«Помочь» в данном случае означало «наказать»: не только Мандельштама, но еще и Катаева, а также всех других, причастных к защите «клеветника». Но и в этот раз Валентин Петрович уцелел каким-то невероятным чудом.
В одном из интервью Эстер Катаеву спросили, кто уберег ее мужа. Она ответила: «Я думаю, Фадеев. Если бы не он, то нас бы, наверное, и не было».
Возможно, и так. Мне кажется, одного заступничества Фадеева могло и не хватить. Исключительно на правах предположения допускаю, что любить книги Катаева мог и главный кремлевский читатель. Впрочем, мы об этом уже вряд ли узнаем, да и не так уж это важно теперь.
Другие этапы жизни Валентина Петровича широко известны. Позволю себе под конец очерка остановиться на дорогих мне крымских страницах его биографии.
Впервые Катаев побывал в Крыму, судя по всему, летом 1926-го. Там же, как он утверждал, они познакомились с Зощенко. Правда, писатель Виктор Ардов вспоминал, что видел Валентина Петровича в Москве в одной компании с Михаилом Михайловичем на полгода раньше. Не так уж, наверное, важно, кого именно подвела память. Факт тот, что дружить они начали именно в Ялте – сохранилась групповая фотография, на которой были запечатлены Катаев и Зощенко в Никитском ботаническом саду.
Лазурный полуостров сразу понравился Валентину Петровичу. Летом следующего города он отправляет в творческую командировку от газеты «Гудок» в Крым и на Кавказ Ильфа с Петровым, что сыграло немалую роль в антураже будущих «Двенадцати стульев». А потом и сам вновь готовится к поездке в Ялту и пишет письмо Зощенко:
«Собирайте барахлишко и выезжайте… Расшевеливайтесь же, несчастный Вы неврастеник! Даешь цикад! Везу с собой 1 акт комедии. Буду писать 2-й и 3-й. А Вы мне помогите. Плачу по 25 коп. за каждую строчку, которые имеют общественно-воспитательное значение – 27. Имеете шанс подработать… Целую Вас довольно нежно – Ваш Валя Катаев, шалунишка и циник».
Да, такой вот забавный тон дружеского общения бытовал у них. По результатам сентябрьской поездки 1927-го Валентин Петрович напишет рассказ «Гора». Это и путевые заметки, и поэзия в прозе. А в лирическом герое и его спутнике, конечно же, угадываются Катаев с Зощенко.
Во время Великой Отечественной вышла повесть «Жена», которую Валентин Петрович посвятил погибшему годом ранее брату Евгению Петрову. Героиня произведения Нина Петровна едет на могилу мужа, летчика-истребителя, и вспоминает, как их любовь годы назад зарождалась в Крыму, который теперь заняли немцы. Повесть удивительно лирична. И, конечно, Катаев вложил в нее свои собственные воспоминания о лазурном полуострове.
В 1951-м Валентин Петрович отправляется в Коктебель всей семьей, да еще как – на белом кабриолете «Победа». Он восседает на переднем сиденье рядом с водителем, жена Эстер с детьми Евгенией и Павлом и их двоюродной сестрой Инной теснятся позади. Из путевых впечатлений у Катаева рождается очерк «Поездка на юг», рассказывающий не только о Крыме, но и о том, как большая страна возрождается после войны.
Коктебель полюбился всей семье Валентина Петровича. Они вновь ездили туда в 1952-м и 1953-м. И раз уж мы заговорили об этом уголке Крыма, нельзя не упомянуть об отношениях Катаева с Волошиным.
Их знакомство состоялось 1919-м в Одессе. Дружбы не получилось. «Неодобрительное отношение Катаева к Волошину, по его мнению, пытавшемуся усидеть на двух стульях, – во многом злость младшего, которому за эти стулья поневоле приходилось вставать под ружье», – предполагает С. Шаргунов. Возможно, Валентину Петровичу это виделось именно так. Хотя в предыдущих очерках о Волошине мы говорили о том, что в действительности великолепный Максимилиан между красными и белыми был как меж двух огней.
Тем не менее уже в июне 1923-го Катаев писал Волошину в Коктебель, передавая «самый сердечный привет и братство», рассказывал, что много говорил о нем с Алексеем Толстым, звал в столицу: «Москва ждет Волошина… Десятки салонов работают на пользу отечественной поэзии… Москва ждет вас. Старые мастера нужны Москве. Приезжайте. В Охотном ряду в рыбных магазинах висят громадными бревнами фантастические осетры, которые сочатся и благоухают. Винторгуправление за небольшую плату отпускает желающим неплохое грузинское вино… На мраморных столиках, покрытых пивной влагой и пеной, покоятся локти лучших и интереснейших людей современности».
После поездки 1953-го Валентин Петрович создал рассказ «Вечная слава», о котором сообщил Чуковскому, что произведение вряд ли понравится вдове Волошина: «Я три года наблюдал ее в Коктебеле. Святая женщина, а отдала свою душу вздору. Я вывел их под псевдонимами, но узнают, и больше мне в Коктебель нет пути».
Процитирую несколько фрагментов:
«Когда вы сюда приедете, вам прежде всего покажут местные достопримечательности, и в первую очередь дом поэта Востокова, который, собственно, и открыл этот прелестный уголок. Сам Востоков давно умер, забыт. Его стихи помнят лишь немногие любители. В энциклопедическом словаре Аполлинарию Востокову посвящено несколько строк: поэт-декадент, сторонник теории искусства для искусства и прочее. До революции он пользовался некоторой известностью, даже славой. По моде того времени поэт искал уединения и построил себе на диком берегу, где участки земли стоили буквально гроши, небольшой двухэтажный дом… В мире происходили войны, революции. Востоков не принимал в них участия. Он продолжал жить в своем воображаемом мире, будучи уверен, что ему удалось на своем небольшом клочке земли возродить золотой век».
«За могилой ухаживает вдова покойного поэта Ольга Ивановна, теперь уже старушка. Каждый год накануне дня смерти Востокова она непременно приходит на могилу и ночует на каменном диванчике под летними звездами… Она полюбила его всей своей чистой и цельной душой, а полюбив, полностью и без остатка была поглощена его личностью, растворилась в ней. Она полюбила его стихи, его мысли, привыкла смотреть на мир его глазами. Одним словом, с ней случилось то же, что с одной чистой сердцем, милой русской женщиной из чеховского рассказа, которой так нежно восхищался сердитый старик Лев Толстой. Подобно Душечке, Ольга Ивановна потеряла себя и все время жила как во сне, даже после смерти мужа».
Конечно, после таких строк пускать Катаева в Коктебель больше не стоило бы. И все же он бывал там вновь в 1960-х. Что ж, свою долю крымского тепла Валентин Петрович все равно заслужил, ведь даже в язвительном рассказе у него встречаются замечательные лиричные строки о Коктебеле: «Природа вокруг скупая, бедная. Что-то библейское, древнее есть в сухом гористом пейзаже. Растительности мало. Солнце, ветер. Но зато какой легкий воздух, какая чистая вода в заливе, какой песок, какое пламенное сине-зеленое море!»
