Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
Валентин Катаев – один из самых лиричных и пронзительных писателей советских времен, абсолютно незаслуженно отодвинутый сегодня на второй план. Давайте перечитаем книги Валентина Петровича и вспомним, как глубока и прекрасна его проза даже при взгляде на нее из нашего новейшего и как бы весьма продвинутого сегодня. Посмотрим и на биографию писателя: она столь же удивительна и противоречива, как судьба шолоховского героя Григория Мелихова. А еще в ней значительное место занимает Крым, что и дает мне повод включить очерк в этот околокрымский цикл.
История семьи Валентина Катаева мистическим и парадоксальным образом предопределила его судьбу. Прямые предки писателя по отцовской линии с давних веков были священниками. Среди них выделяется Василий Алексеевич, дед Валентина Петровича, служивший протоиереем Ижевского оружейного завода. Отец писателя Петр Васильевич преподавал историю и географию в Епархиальном женском и Пехотном юнкерском училищах в Одессе. А его супруга Евгения Ивановна, мать Валентина, была дочерью генерала Ивана Елисеевича Бачея (помните, главного героя знаменитой повести Катаева «Белеет парус одинокий» звали Петей Бачеем?)
Гремучая смесь духовного и военного жизненных путей его предков, с ранних лет витавшая в воздухе семьи Валентина Петровича, кардинально повлияла на его мировоззрение. Во время игр с двоюродным братом Сашей они «надевали на шею кресты, воображая себя героями-священниками, идущими в бой вместе со славным русским воинством». Сражения на фронте в дальнейшем действительно стали важной частью биографии Катаева. И пусть дело служения церкви Валентин Петрович не продолжил, но писатели ведь тоже по-своему проповедники: «инженеры человеческих душ», как любил говаривать некий известный нам семинарист из Гори[1].
Родители Валентина были людьми образованными, тонкими и одаренными. Петр Васильевич окончил не одну лишь духовную семинарию, но еще и историко-филологический факультет Новороссийского университета. За плечами у Евгении Ивановны помимо женского епархиального училища было музыкальное образование (училище и Одесская консерватория), она была прекрасной пианисткой. «Папа часто играл с мамой на рояле в четыре руки, – вспоминал Валентин Катаев. – Я постоянно жил в атмосфере искусства. Мама читала стихи, придумывала для меня сказки, рисовала в тетрадке разные предметы и зверей, сочиняла к ним веселые пояснения. Ей хотелось расширить мой детский кругозор… Папа хорошо знал и любил русскую классическую литературу».
В ноябре 1902-го, когда Валентину было почти шесть, Евгения Ивановна родила еще одного ребенка, названного в ее честь Женей. Мы знаем его под псевдонимом, идущим от имени отца, – тот самый Евгений Петров, написавший совместно с Ильей Ильфом «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка».
В марте 1903-го тридцатипятилетняя Евгения Ивановна умерла от плеврита. Валентин Петрович так описывал свои детские чувства сразу после похорон:
«Когда мы вернулись домой, я первый с облегчением взбежал по лестнице на наш второй этаж и стал дергать за проволоку колокольчика. Я был переполнен впечатлениями последних дней и торопился поделиться ими с мамой.
– Мамочка! – возбужденно крикнул я, стучась в запертую дверь ногами. – Мамочка!
Дверь отворилась, и я увидел кормилицу, державшую на руках братика Женечку. Я почувствовал приторный запах пасхальных гиацинтов и вдруг вспомнил, что мама умерла, что ее только что похоронили и уже никогда в жизни не будет у меня мамы.
И я, сразу как-то повзрослевший на несколько лет, не торопясь вошел в нашу опустевшую квартиру».
Творчество для Катаева с раннего возраста стало неотъемлемой частью жизни. И, как у многих, начиналось оно не с прозы, а со стихов. Валентин Петрович вспоминал: «Когда, например, мне было девять, я разграфил школьную тетрадку на две колонки, подобно однотипному собранию сочинений Пушкина, и с места в карьер стал писать полное собрание своих сочинений, придумывая их тут же все подряд: элегии, стансы, эпиграммы, повести, рассказы и романы. У меня никогда не было ни малейшего сомнения в том, что я родился писателем».
Первая публикация Катаева состоялась, когда ему было всего тринадцать. В 1910-м в газете «Одесский вестник» вышло его стихотворение «Осень»:
Холодом дышит природа немая,
С воем врывается ветер в трубу,
Желтые листья он крутит, играя,
Пусто и скучно в саду.
Привожу здесь лишь первое четверостишие, полное (как и два последующих) штампов и банальностей, более чем простительных для столь ранних поэтических опытов. Но уже в нем чувствуются черты будущего катаевского таланта: перед глазами читателя из ничего возникает выразительная картина – и не условная и статичная, а живая и полная движения. Именно это свойство впоследствии станет одной из самых сильных сторон творчества писателя.
Мне вспоминается фраза Катаева из «Травы забвения»: «Промелькнет велосипед бесшумным махом птицы», а также его последующие комментарии: «Этот бесшумный мах, в котором все же присутствовал шорох шин, буквально сводил меня с ума» и «в нем скрывалось как бы еще одно слово – спицы – с их никелевым блеском и маленькими молниями солнечных отражений». Это еще случится – и «Трава забвения», и «Святой колодец», – но через пятьдесят с лишним лет.
А мы с вами вернемся к юному Валентину. В день выхода «Осени» он на полных парах несся в гимназию со свежей газетой, чтобы приклеить страницу со своими стихами к двери класса – однокашники столпились вокруг с удивлением, восхищением, кто-то – и с завистью. Вскоре появился школьный директор и, выяснив, в чем дело, устроил разнос юному поэту. Гимназистам в ту пору запрещалось публиковаться в газетах и журналах – тем более под настоящими именами, а не псевдонимами.
Впрочем, это никак не помешало Катаеву продолжать писать и печататься. Его стихи выходили в местных изданиях «Южная мысль», «Одесский листок», «Пробуждение», «Лукоморье». А «Одесский вестник», с которого все начиналось, за последующие два года опубликовал почти три десятка новых стихотворений юного Катаева. Там же в 1912-м были напечатаны и его первые юмористические рассказы-миниатюры.
Сразу вслед за этим в отдельных брошюрах появились более объемные рассказы «Темная личность» и «Пробуждение»». В первом из них в довольно комичном ключе выводились тогдашние литературные звезды (по праву ставшие теперь классиками) Куприн и Аверченко. А что бы вы хотели? В том самом 1912-м в манифесте футуристов «Пощечина общественному вкусу» Маяковский с Бурлюком и Кручёных призывали «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности». Там же они проходились и по знаменитым современникам: «Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Сологубам, Аверченко, Чёрным, Кузминым, Буниным и проч. и проч. – нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным». Подросток Валентин Катаев не творил чего-то особенно вызывающего, лишь следовал духу времени.
Второй рассказ, «Пробуждение», был уже не сатирическим – о любви. Его герой Николай Расколин (почти Раскольников!) – двадцатипятилетний молодой человек, переживший ссылку за участие в революции 1905-го. Влюбившись в сестру друга, он внутренне перерождается: ему больше не хочется бурь – нужен лишь «домашний очаг и тихая трудовая жизнь». По иронии судьбы этот рассказ был написан Катаевым всего за пять лет до событий 1917-го, катком прошедших и по его собственной судьбе. Впрочем, все это еще впереди. А тогда сентиментальный юноша, как и положено пятнадцатилетнему, был полон любовных порывов.
Назначив встречу знакомой девочке, на год его младше, Валентин еще не понимал, как нужно себя вести и что при этом делать – его окрылял уже сам факт того, что его первое свидание состоялось! «Валька бегал за всеми девочками в Отраде[2]», – рассказывала одна из его сверстниц. Да и сам Катаев так вспоминал о своих влюбленностях того периода: «Это были пустяки: ленточки из косы на память, письмецо на голубой бумаге, стишки в альбом…».
В роковом 1914-м Катаев знакомится с подающими надежды литераторами-сверстниками – Юрием Олешей и Эдуардом Багрицким. С этой их дружбы начинается знаменитый кружок молодых одесских литераторов. В том же году Валентин Петрович впервые показывает свои стихи Ивану Бунину, которого всю жизнь будет считать своим главным учителем.
Возлюбленная Бунина Галина Кузнецова в своем «Грасском дневнике» передавала рассказ Ивана Алексеевича о встрече с Катаевым: «Помню, как он первый раз пришел. Вошел ко мне на балкон, представился: “Я – Валя Катаев. Пишу. Вы мне очень нравитесь, подражаю вам”. И так это смело, с почтительностью, но на границе дерзости. Ну, тетрадка, конечно».
Многие молодые поэты тогда бегали к классику с тетрадками стихов. На этот раз все вылилось в действительно доверительные отношения ученика и учителя.
В начале августа 1914-го Валентин Петрович писал Бунину:
«Многоуважаемый Иван Алексеевич!
Ввиду того, что на этих днях я выезжаю из Одессы с санитарным поездом на театр военных действий, очень прошу назначить мне обещанный “осенний” день и час, дабы я мог с Вами проститься и узнать Ваше мнение о моих последних 5-6 вещицах, в которых нет ни одного слова лжи. Из рекомендованных Вами книг ни одной не прочел по причине лени. Хотя надеюсь наверстать потерянное после окончания кампании…
Уважающий Вас Валентин Катаев.
Простите за беспокойство!»
Пылкие молодые люди с началом Первой мировой действительно были полны порывов отправиться на фронт добровольцами. Правда, Катаев оказался в действующей армии лишь год спустя – зимой в конце 1915-го. В беллетризованных мемуарах «Юношеский роман» Валентин Петрович, описывая этот период, пожалуй, слегка наговаривал на себя:
«Грубо говоря, выгнанный из седьмого класса за неуспеваемость гимназист-переросток, окончательно запутавшийся, понял, что для него есть только один выход. Обыкновенно в мирное время выгнанные гимназисты поступали в юнкера. В военное время они ехали на фронт. Однако для меня это оказалось не так-то просто. В пехоту – пожалуйста. Но в пехоте наверняка убьют. Чувство самосохранения навело меня на мысль об артиллерии, где неизмеримо меньше потерь и больше удобств».
На деле, прибыв на передовую, доброволец Катаев отказался от привилегии размещаться с офицерами – жил вместе с обычными рядовыми. А уже в 1916-м за мужество при обороне Траянова вала он был представлен к солдатскому Георгиевскому кресту 4-й степени.
В декабре 1916-го Валентина Петровича направили в Одесское пехотное училище на сокращенные четырехмесячные курсы. После Февральской революции он вновь оказался на фронте – это случилось 1 апреля 1917-го.
Катаев вспоминал, как получил ранение в знаменитом «керенском наступлении» в предгорье Карпат: «Через три-четыре часа после начала сражения это был совершенный ад. Мне повезло, ранило одним из первых. Я был офицером связи по координации пехотной и артиллерийской деятельности. Дивизия понесла страшные потери».
В госпитале Катаев пролежал до ноября. Ему вроде было присвоено звание подпоручика, но Валентин Петрович вскоре демобилизовался прапорщиком, так и не успев получить погоны. За участие в Первой Мировой его наградили двумя солдатскими Георгиями и орденом Святой Анны IV степени с надписью «За храбрость». Чин прапорщика, в ту пору считавшийся младшим офицерским, и орден Анны давали ему право на личное дворянство. Но какой в этом был прок после Октябрьской революции? Разве что если ты надеялся на победу «белых»…
Что мог думать Валентин Петрович на сей счет? Согласно всем его советским биографиям, он служил только в Красной армии, куда его, как и всех бывших офицеров в Одессе, направили в мае 1919 года. Вполне вероятно, что это и правда так. Но затем он оказался и среди «белых». В 1942-м, заполняя личную карточку члена Союза писателей СССР, в ответ на вопрос «Служили ли в армиях и отрядах, боровшихся против советской власти?», Катаев написал: «Был мобилизован в 1920 году Деникиным, прослужил четыре дня в западной артиллерийской бригаде, дезертировал».
Сергей Шаргунов в своем исследовании «Катаев: “Погоня за вечной весной”» утверждает: «Эти “четыре дня” и “дезертировал” были, конечно, неправдой. В архивах Буниных есть письмо от 15 октября 1919 года со станции Вапнярка, которое сопровождала пометка Веры Николаевны: “Разбирала письма. Попалось письмо Катаева с белого фронта”».
Процитирую фрагмент этого письма: «Дорогой учитель Иван Алексеевич, вот уже месяц, как я на фронте, на бронепоезде “Новороссия”. Каждый день мы в боях и под довольно сильным артиллерийским обстрелом. Но Бог пока нас хранит. Я на командной должности – орудийный начальник и командую башней. Я исполняю свой долг честно и довольно хладнокровно и счастлив, что Ваши слова о том, что я не гожусь для войны, – не оправдались. Работаю от всего сердца. Верьте мне. Пока мы захватили 5 станций. Это значительный успех».
Шаргунов, сопоставляя детали, взятые из письма, с положением на фронтах и намеками в художественных произведениях самого Катаева, приходит к выводу, что Валентин Петрович воевал на стороне белых не один месяц. Шаргунов также не исключает возможности того, что как раз Бунин и похлопотал, чтобы «белые» приняли Катаева, несмотря на предшествующую службу у «красных».
Все это кажется мне вполне вероятным и часто повторяется в судьбах многих военных людей того времени. Вспомним хотя бы «Тихий Дон» Шолохова, главный герой которого Григорий Мелихов поочередно оказывался по обе стороны конфликта. Или судьбу писателя Всеволода Иванова, о котором мы прежде беседовали. Таковы уж гражданские войны: нет в них правых, все виноваты по-своему.
Так или иначе, в начале 1920-го Валентин Петрович заболел сыпным тифом и оказался в одесском госпитале. Поправился к середине февраля, а уже в конце марта его арестовали вместе с братом Евгением.
Многие исследователи предполагают, что их обвиняли в причастности к так называемому Врангелевскому заговору на маяке. В рамках него офицеры якобы ждали вероятный десант из Крыма армии Врангеля, собираясь захватить маяк, чтобы поддержать наступление «белых» на Одессу.
Трудно определить, так ли это было на самом деле. Катаева могли забрать в ЧК по подозрению в причастности к белому движению или просто за то, что еще до революции он был офицером царской армии.
Полгода Валентин Петрович с братом провели в тюрьме – на волосок от гибели. Павел Валентинович Катаев, сын писателя, писал в мемуарах:
«Итак, двадцатые годы, тюрьма, и отец, ждущий своей участи. Собственно говоря, спасти заключенного может только чудо. И чудо происходит.
На очередном допросе его узнает один из чекистов (фамилия известна), завсегдатай поэтических вечеров, в которых в числе прочих одесских знаменитостей (их имена так же хорошо известны) всегда участвовал молодой и революционно настроенный поэт Валентин Катаев.
Это не враг, его можно не расстреливать.
И отец оказывается на свободе.
Чекист, спасший жизнь молодого одесского поэта, Яков Бельский. Он сам – талантливый художник… Мама вспоминает, что Бельский намеревался написать ее портрет. Может быть, это и произошло бы, но чекист Бельский был в конце тридцатых годов арестован своей организацией и уничтожен».
Двух талантливых писателей из рода Катаевых действительно спасло чудо. В 1921-м Валентин Петрович, перебравшись в Харьков, работал в местных газетах вместе с Юрием Олешей. А в 1922-м переехал в Москву, где начался новый этап его жизни – не менее сложный и опасный. Поговорим об этом в следующем очерке.
[1] Крылатая фраза «инженеры человеческих душ» изначально принадлежит Юрию Олеше, но пошла в народ после речи Сталина: «Это важное производство – души людей. И вы – инженеры человеческих душ. Как метко выразился товарищ Олеша… Вот почему выпьем за писателей!»
[2] Отрада – район Одессы, где Катаевы в тот период жили на улице Отрадной.
