Песни «заморозков». Часть 1

Заморозки, если верить Гидрометцентру, почти неизбежный спутник зимних оттепелей, а в центральной части России они могут наблюдаться даже в конце весны. После правления Хрущева наступил этап, именуемый «застоем» –  или наоборот: «затишьем перед бурей». Мне кажется, верно то и другое. Для бардов и поэтов времен «оттепели» следующая эпоха стала именно «заморозками». Не суровой зимой, как при Сталине, но…

С криком «закаляйся, если хочешь быть здоров» кто-то кинулся нырять в неожиданно появившиеся сугробы, кто-то спрятал сердце в броню теплых шуб, другие замерзли намертво, иные же, словно перелетные птицы, взяли путь на теплые края. Не нам их судить. В этом двухчастном очерке расскажу не обо всех – слишком обширная тема. Постараюсь вспомнить в основном о тех, кто в «заморозки» добился в творчестве бо́льшего, чем в «оттепель».

Начнем с Высоцкого, которым закончили предыдущую публикацию, и с его «Баллады о детстве»:

Там за стеной, за стеночкою, за перегородочкой

Соседушка с соседушкою баловались водочкой.

Все жили вровень, скромно так: система коридорная,

На тридцать восемь комнаток всего одна уборная.

Здесь зуб на зуб не попадал, не грела телогреечка.

Здесь я доподлинно узнал, почем она, копеечка.

Я родился лишь на три года позже Владимира Семеновича; подобные строки – они ведь и о моем детстве тоже. Это уже не ранний Высоцкий, песня написана в 1975-м. Теперь вместе с передачей духа послевоенной эпохи автор поднимается до обобщений, выходящих за рамки судьбы одного поколения:

Стал метро рыть отец Витькин с Генкой,

Мы спросили: зачем? – Он в ответ:

Мол, коридоры кончаются стенкой,

А тоннели выводят на свет.

Однако итог песни пессимистичен:

Сперва играли в «фантики», в «пристенок» с крохоборами,
И вот ушли романтики из подворотен во́рами.

Вот что случилось с частью дворовых друзей ребят нашего поколения (только ли нашего?), к счастью – не с большинством. Возможно, Владимир Семенович намекает на иные смыслы: время романтиков завершилось, в годы «застоя» они обретают один статус с преступниками-уголовниками, потому что тоже преступают через неписанные правила системы. Тем более еще в 1968-м он написал знаменитую «Охоту на волков»:

Рвусь из сил – и из всех сухожилий,

Но сегодня – опять, как вчера:

Обложили меня, обложили –

Гонят весело на номера!

Первые годы застойных заморозков. Однако слова прозвучали: «сегодня – опять, как вчера». Увы, оттепели обычно недолги. Может, именно образ флажков, расставленных охотниками, подтолкнул Высоцкого к большей иносказательности, метафоричности и в итоге помог выйти на новый уровень.

Теперь запретили напрямую говорить об изъянах совдействительности. Но были еще возможны шуточные песни – как, например, многим известный «Диалог у телевизора»:

– Ой, Вань, гляди, какие клоуны!

Рот – хочь завязочки пришей…

Ой, до чего, Вань, размалеваны,

И голос – как у алкашей!

Хочется цитировать слова и строки песни целиком, но приведу лишь некоторые. «Какой ни есть, а он родня», «А гадость пьют – из экономии, хоть поутру – да на свои!», «Ой, Вань, умру от акробатиков! Смотри, как вертится, нахал!» – эти и многие другие фразы из «Диалога у телевизора» давно стали крылатыми выражениями в определенных кругах.

По существу, это песня о советском быте, где телевизор – окно в идеальный мир, а реальная обывательская жизнь нередко сводится к словам «Обидно, Вань».

Подобные песни, через юмор и сатиру раскрывающие различные стороны тогдашнего бытия, составили важный пласт творчества Высоцкого. Перечислю некоторые из них: «Антисемиты» («Зачем мне считаться шпаной и бандитом – не лучше ль податься мне в антисемиты…»), «Пародия на плохой детектив» (песня о шпионе Джоне Ланкастере, разоблаченном неким беспутным Епифаном, который на деле «был чекист – майор разведки и прекрасный семьянин») и «Еще бы не бояться мне полетов…». Заключительный куплет последней песни приведу целиком:

Считайте меня полным идиотом,

Но я б и там летел «Аэрофлотом»:

У них – гуд бай – и в небо, хошь не хошь.

А тут – сиди и грейся:

Всегда задержка рейса, –

Хоть день, а все же лишний проживешь!

Сам Владимир Семенович об этой части своего творчества рассказывал так: «Я в концертах тоже стараюсь давать какие-то шуточки, передышки. Но все равно обязательно вкладываю в них серьезное содержание. Если его нет в тексте, оно рядом, за текстом. Я предпочитаю традицию русскую, гоголевскую – смех сквозь слезы. Хохочешь, а на душе кошки скребут».

Хотелось бы поговорить и о других темах авторских песен Высоцкого в эпоху «заморозков» – но это потребовало бы отдельной книги. Завершая разговор о Владимире Семеновиче, напомню об одной из его лучших философских песен – «Райские яблоки». Ее первый вариант Высоцкий написал еще в 1975-м, но полная редакция появилась двумя годами позднее.

Я когда-то умру – мы когда-то всегда умираем.

Как бы так угадать, чтоб не сам – чтобы в спину ножом:

Убиенных щадят, отпевают и балуют раем…

Не скажу про живых, а покойников мы бережем.

О том же писал и Евгений Евтушенко двадцатью годами ранее:

Где и когда это сделалось модным:

«Живым – равнодушье,

внимание – мертвым?»

Евтушенко создавал эти стихи в период «оттепели», надеясь на грядущие перемены. Но наступили «заморозки», и Высоцкий свидетельствует: перемены к лучшему надолго не задержались.

Лирический герой «Райских яблок» стремится попасть в эдемские сады, но их «сторожат и стреляют без промаха в лоб». С христианской точки зрения странно, пожалуй… Но герой Высоцкого все-таки прорвался к садам. И что же он там увидел? Литые ворота, перед которыми ждут этапированные заключенные, а седовласый старик пытается им открыть, но у него не получается

И огромный этап не издал ни единого стона,

Лишь на корточки вдруг с онемевших колен пересел.

Здесь малина, братва, – оглушило малиновым звоном!

Все вернулось на круг, и распятый над кругом висел.

И апостол-старик – он над стражей кричал-комиссарил –

Он позвал кой-кого, и затеяли вновь отворять…

Кто-то палкой с винтом, поднатужась, об рельсу ударил –

И как ринулись все в распрекрасную ту благодать!

Можно предположить, что Владимир Семенович показывает толпу людей, стремивших в коммунистический рай, а на деле получивших лагеря. «Апостол-старик» – это, видимо, Карл Маркс, но, если считать оного богом советской идеологии, тогда апостолом выступает кто-то вроде Плеханова – вряд ли Ленин, поскольку тот был лысым, а не седовласым. Прозорливый читатель может догадаться, что библейские мотивы использованы для того, чтобы пройти советскую цензуру и преподнести песню в качестве пародии на христианские чистилище и рай. Однако вот что мы слышим в следующем куплете:

Я узнал старика по слезам на щеках его дряблых:
Это Петр-старик — он апостол, а я остолоп.
Вот и кущи-сады, в коих прорва мороженых яблок…
Но сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.

Неожиданный поворот, не правда ли? Думаю, Высоцкий изначально писал эту песню как сатиру на советскую действительность. Но впоследствии почувствовал нечто иное – песня обрела другой, возможно, главный смысл. И вновь сообщается: охранители рая стреляют без промаха в лоб. Вспомним слова Христа: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие». Советские люди в большинстве своем были небогаты, зато до отказа нашпигованы атеистической идеологией. Потому, видимо, им и казалось, что в рай их могут только этапировать. Лирический же герой Высоцкого ищет другие пути: он надеется своровать охапку яблок и вернуться живым к возлюбленной.

Что можно сказать? Непростые отношения сложились у Владимира Семеновича с христианством. Таким уж он был человеком – беспокойным, вечно ищущим и противоречивым, да и советская эпоха наложила свой отпечаток. Главное же для нас – предельная открытость и искренность поэта. А потому я надеюсь, что его мятущаяся душа нашла свой уголок упокоения в этой безграничной – и до сих пор нами не понятой – вселенной.

Окуджава изначально был продуктом совдействительности в той же степени, что и Высоцкий, как, впрочем, и все друзья нашей юности, пришедшейся на то время. В поэзии Булата Шалвовича и песнях периода «застоя» обращение к Богу подчас завуалировано, но вместе с тем кажется более однозначным, чем у Владимира Семеновича. Почему так? Думаю, Высоцкий был ищущим, а Окуджава – уже нашедшим и верующим. Во что же он верил?

Вспомним не только «Комсомольскую богиню» Окуджавы, но и знаменитый «Сентиментальный марш», написанный в первые годы «оттепели»:

Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся,

какое новое сраженье ни покачнуло б шар земной,

я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской,

и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной.

Перед нами манифест настоящей веры в коммунистические идеалы. Даже великий Владимир Набоков, внесший неоценимый вклад как в отечественную, так и в американскую литературу, вопреки своему отрицательному отношению ко всему советскому, почему-то перевел эту песню, а значит, не сомневался в искренности поэта. 

Сам Окуджава в 1992-м (когда в среде интеллигенции было принято утверждать, будто все советское вызывало ненависть буквально с пеленок) в интервью журналу «Столица» признавался: «Взять наши споры с мамой, которая, несмотря на то, что девять лет провела в лагерях, оставалась убежденной большевичкой-ленинкой. Что ж, и я сам какое-то время считал, что это Сталин все испортил».

Заморозки, последовавшие после оттепели, заставили многих понять, что дело было далеко не только в Сталине. Сам же Булат Шалвович еще до «застоя» стал перенаправлять вектор своей веры к чему-то большему, нежели земные идеологии. В 1959-м появилась одна из его главных песен «Три сестры»:

Опустите, пожалуйста, синие шторы.

Медсестра, всяких снадобий мне не готовь.

Вот стоят у постели моей кредиторы

молчаливые: Вера, Надежда, Любовь.

Раскошелиться б сыну недолгого века,

да пусты кошельки упадают с руки…

– Не грусти, не печалуйся, о моя Вера, –

остаются еще у тебя должники!

Литературовед Eвгений Шраговиц отмечает: «С первых же строк песни можно заметить стилизацию. Лексика с явно архаическими вкраплениями, такими, как “снадобья” во второй строке, “матерь Надежда”, “печалуйся”, “упадают”, органично сочетается с цитатами из Библии в переводе середины XIX века. Язык перевода уже во времена его появления казался необычным; он должен был напоминать читателю о древности текста. В стихотворении Окуджавы имена кредиторов: Вера, Надежда, Любовь – отсылают к Новому Завету, в частности к Первому посланию Павла к Коринфянам, в котором уделяется внимание всем “трем сестрам”».

Духовные поиски поэта и барда пошли дальше, воплотившись в песне 1963-го, известной как «Молитва Франсуа Вийона». Для первой публикации стихотворения, составившего слова песни, Окуджава, учитывая цензурные ограничения, назвал его «Франсуа Вийон». В последующих публикациях оно именовалось «Молитва». Видимо, это и есть изначальное авторское название. Булат Шалвович приписывает свои мысли средневековому французскому поэту, но, думаю, что бард и сам по себе был не равнодушен к творчеству Вийона. В стихотворении «Письмо Антокольскому» Окуджава перечислял предшественников, благодаря которым «крепкое наше суденышко летит по волнам стрелой»:

Киплинг, как леший, в морскую дудку насвистывает без конца,

Блок над картой морей просиживает, не поднимая лица,

Пушкин долги подсчитывает, и, от вечной петли спасен,

в море вглядывается с мачты вор Франсуа Вийон!

Пожалуй, Вийон к тексту «Молитвы» руку свою точно приложил, и все-таки песня – самая настоящая «окуджавская»:

Пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет,

Господи, дай же ты каждому, чего у него нет:

мудрому дай голову, трусливому дай коня,

дай счастливому денег… И не забудь про меня.

Думаю, что названием, обращенным к былым векам, Окуджаве не удалось обмануть цензуру. Верная служанка идеологии на сей раз, видимо, просто закрыла глаза на проделки барда, потому что стихи и песня никого не оставляли равнодушными.

Есть ли религиозные мотивы в одной из самых известных в творчестве Булата Окуджавы «Грузинской песне» («Виноградную косточку в теплую землю зарою…»)? На первый взгляд, она скорее напоминает тост:

Собирайтесь-ка, гости мои, на мое угощенье,

говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву,

царь небесный пошлет мне прощение за прегрешенья…

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

И все же мне кажется, автор обращается не к гостям, а к Всевышнему: даже не потому, что надеется на прощение Царя Небесного, а поскольку задается вопросом: «А иначе зачем на земле этой вечной живу?»

Вера в идеалы, Бога и людей помогли Булату Шалвовичу сохранить себя и в эпоху «застоя», и в столь непростые 90-е. На протяжении его жизни идеалы общества (возможно, и его собственные) менялись, многие оказывались ложными, но светлое и важное, представленное хоть небесными, хоть человеческими силами, оставалось верным себе в любые времена.

Высоцкий и Окуджава, на мой взгляд, – главные вершины бардовской песни периода «заморозков». Многие из нас знают и об иных замечательных сочинителях и исполнителях авторской песни: продолжим эту тему во второй части очерка.