Интервью Дмитрия Малкова с живым классиком остросюжетной прозы было взято в формате живого общения во время одного из визитов писателя в нашу страну, через переводчика, и в 2011 году выходило в газете "Книжное обозрение". Интервьюер разрешил "Ревизору.ru" воспользоваться текстом.
Ю, в вашем творчестве неизменно присутствует образ крадущегося Зла. Подбирающегося к нам исподтишка на мягких лапах... Название одного из романов о Харри Холе – "Леопард" – это подчеркивает. А как, на ваш взгляд, приходит в нашу жизнь Добро? Может быть, оно громко стучит в открытую дверь, да только мы его не слышим?
Да, конечно. Но, вообще-то, я полагаю, что Зло – это то, когда ничего больше нет. Это отсутствие Добра. Ну, вот, скажем, как холод существует не сам по себе, а лишь как отсутствие тепла. Вот, в космосе ничего нет, — и поэтому там холодно. Холод и Зло, — это не активные силы. Активная сила только Добро. И поэтому, конечно, оно должно не просто стучать, а вламываться, сносить двери на своем пути...
В одном русском стихотворении было написано: "Добро должно быть с кулаками". Или, как недавно сказал некий ваш коллега – тоже детективный писатель: "Для того, чтобы сражаться на стороне Добра, нужно одной ногой заступить на сторону Зла". С другой стороны, есть, скажем, концепция махатмы Ганди о непротивлении Злу насилием. Какая из сторон вам ближе?
Я на той стороне, которая работает. Вот, скажем, мои друзья в Бразилии говорят, что есть, конечно, коррупция в политике – от этого никуда не денешься. Но настоящий политический идеалист – не тот, кто выступает на митингах, а тот, кто, не боясь запачкаться, идет во власть, и там, став влиятельным человеком, начнет бороться с этой коррупцией. Так что, да, — надо заступить одной ногой на сторону Зла, иначе никак.
Полагаю, для вас не новость, что многие считают ваши книги излишне жестокими, даже кровавыми. Почему вы пишете именно в таком стиле? Ведь скандинавская литература — не только детективная, кажется, более склонна к психологичности, рассудительности...
Я не пишу, чтобы описать насилие как таковое, чтобы шокировать читателя. Я рассказываю истории. И, знаете, я даже не пишу сознательно то, чего хотела бы публика. Я рассказываю истории так, как сам хочу. Я говорю о своем герое, о том, против чего он борется, чему противостоит.
Да, конечно, претензии, о которых вы говорите, были. Меня спрашивали уже, не использую ли я насилие, секс и кровищу для повышения популярности. И тогда я привожу пример: в Британии мой цикл о Харри Холе десять лет почти не продавался. А потом вдруг пошел, можно сказать, бум. Так что это вопрос того, чего в данный момент хочет читатель.
А насколько события, о которых вы пишете, соотносятся с действительностью? В данном случае речь не о громких делах, а о повседневности. Вот где-нибудь в провинциальной Норвегии и впрямь случается что-то сравнимое?
Нет, ну, конечно, в Норвегии нет такого количества серийных убийц-маньяков. Не только в провинции, даже и в Осло. Хотя, конечно, наша столица – большой город, и бывает всякое. Но у нас в стране с населением 5 миллионов человек в год совершается, по криминальной статистике, примерно 40-50 убийств. А я выпускаю где-то по роману в два года. Так что у меня выбор... ну, из 80 дел. Нормально, хватает. Кроме того, тот Осло, который я описываю, Осло Харри Холе, — это не совсем настоящий город. Он на 95 процентов адекватен, но на 5 процентов я делаю его несколько более мрачным, нуарным, темнее, чем на самом деле, что-то вроде Готэм-сити.
Вы упомянули, что ваши романы 10 лет лежали в Британии почти без движения, а потом пошел всплеск интереса. Опять же, не секрет, что в последние несколько лет в мире наблюдается интерес к скандинавской детективной литературе вообще. Это, в общем, замечательно, ибо раньше данную "экологическую нишу" занимали в основном англоязычные произведения, и освежение ситуации пошло только на пользу. Но в чем причина такого интереса?
Тут два важных момента. Во-первых, я думаю, что просто возникло достаточно большое количество просто хороших писателей. Например, Хеннинг Манкелль, — он, по сути, открыл эту дверь. Хотя, конечно, традиция скандинавского криминального романа идет с 1970-х годов, с тех же Май Шеваль и Пера Валё, которые впервые установили этот жанр как вариант серьезной литературы. А потом появилось новое поколение писателей, из которых почти каждый хоть раз, да выступил в жанре детектива. Это же позволяет отточить профессиональные навыки. В 90-е была еще "женская волна"...
Этого, конечно, самого по себе было мало. Манкелль, Ларссон – они открыли дорогу, да. Но волна не может долго продержаться, если писатели не продолжают исправно поставлять качественные тексты. А, как оказалось, эти тексты есть.
Наверное, обычный вопрос: когда вы начинали писать, — держали в голове какие-то литературные образцы? Речь в данном случае идет не о подражании, но о традиции.
Разве что очень исподволь. Одной какой-то книги, одного автора точно не было. В определенном смысле, когда я начинал писать детективы, на меня гораздо большее впечатление оказывали влияние не книги, а фильмы. Кроме того, я всегда много читал: а как еще, если мама библиотекарь, а папа – книжный коллекционер? А совсем детективная литература практически мимо прошла. Во всяком случае, я ей не увлекался. Ну, вот Джим Томпсон, пожалуй, некое влияние на меня оказал в детективе, я его всегда любил. А еще Фрэнк Миллер, — но это так называемые "графические романы", например, "Город греха". Его безжалостный способ атаковать читателя в лоб, с первого кадра, такая, отчасти, чисто американская привычка, — вроде как не считать читателя дураком, но играть с ним как хочешь, крутить его по своей воле, — мне очень импонирует. Очень по-умному он это делает, уважая читателя.
А, может быть, что-то из классической литературы повлияло?
Разумеется!
Чарльз Буковски очень много для меня значил. Вообще, в Харри Холе много от Генри Чинаски... Ибсен много значил с точки зрения умения раскрытия правды. Несомненно, Достоевский, "Преступление и наказание" (и это я говорю не потому, что я сейчас в России), где герой с самого начала обрекает себя к нисхождению в Ад и страданию, — очень для меня интересно. Но, вообще, я, как читатель Достоевского, постоянно себя спрашиваю: почему у него жизнь такая сложная и ужасная?
Конечно же, огромное влияние на меня оказал Хемингуэй – его умение строить фразы, диалоги... А вот с Реймондом Чандлером меня порой сравнивали, и советовали его читать, — а я не читал его долго, даже когда сам писать начал, — так я с этим сравнением не согласен. И вообще он мне не очень нравится. Может, конечно, я поздно родился...
