После смерти Сталина началась эпоха, которую справедливо называют «оттепелью». Уже в 1953-м появились комиссии по проверке дел и реабилитации осужденных. А в 1956-м на знаменитом XX съезде Хрущев развенчал культ личности «отца народов» и провозгласил курс на «мирное сосуществование» с западными капиталистами. В литературе и кино стало меньше цензуры, в стране – вольнее дышать; что уж говорить о песнях, исполнявшихся на дружеских посиделках, и о студенческой самодеятельности!
Вместе с потоками недавних сидельцев, возвращавшихся из лагерей, новый толчок для широкого распространения – в том числе и в молодежной среде – получила блатная песня, в которой все в большей степени стали проступать гражданские мотивы. Появились бардовские и дворовые песни, возникла военные лирика, осмысливающая события Великой Отечественной без горячности первых лет и с гораздо большей свободой суждений о смысле недавнего прошлого.
Мы, молодежь, полной грудью радовались наступившим переменам. Но представители старших поколений смотрели на все происходящее скорее настороженно. Подобные настроения прекрасно выразил легендарный бард Евгений Клячкин в песне «Весенняя элегия», написанной под самый конец «оттепели» в 1964-м:
В саду людей орудуют кроты:
то здесь, то там трепещет куст акаций,
и вызревают новые плоды
на пышном древе реабилитаций[1].
Кроты вообще-то приносят пользу саду (взрыхляют почву, уничтожают медведок)… или все-таки больше разрушают? Деятельность кротов, когда их много, явно идет во вред корням деревьев и кустов. Вот такая неожиданная смесь сельскохозяйственных резонов с поэзией. Но Клячкин поет еще и о том, что «две дорожки брошены к ногам: “как все” – одна и “все для всех” – другая». В написанной через пять лет песне Александра Галича «Еще раз о чёрте» нечистый будет агитировать лирического героя:
Но зато ты узнаешь, как сладок грех
этой горькой порой седин.
И что счастье не в том, что один за всех,
а в том, что все – как один!
Евгений Клячкин не столь категоричен. Он заявляет: человек строит жизнь сам – так, как выбрал, – но в итоге все мы ляжем в могилу, «а кто-то станет рядом».
Впрочем, «Весенняя элегия» заканчивается на оптимистичной ноте:
Ты для него, как кто-то для тебя,
оставил семя и немного места,
и каплю горечи, но это – ерунда:
возобновленье стоит этой мести.
Мне довелось неоднократно бывать с Евгением в одной компании – и в Крыму, и в Ленинграде. Возможно, именно в Планерском он написал шуточную песню «Я был мальчишка маленький и темноту любил». Такие песни у него неплохо получались, но стремился он всегда к чему-то более высокому, хотя в этом его стремлении и была временами некая нарочитость. В нашу компанию в то время нередко заглядывал Игорь Семенович Кон, антрополог, социолог, философ, трижды доктор наук и тэдэ… Дружил с нами, хотя и был старше лет на двенадцать-пятнадцать, да и вообще – гений! А мы кто? Студенты, молодые специалисты… Женя не раз спрашивал Игоря Семеновича, как лучше проложить путь к сердцам слушателей – песнями типа «Милая! Чего ты нос повесила?» или идти более сложным путем. Насколько помню, мудрый Игорь Семенович не дал ему рекомендаций.
О других песнях Клячкина, да и о нем самом, мы поговорим подробнее в следующем очерке, а сейчас вновь перейдем к Галичу.
Александр Аркадьевич Галич встретил «оттепель», будучи уже прославленным советским драматургом. В его активе была комедия «Вас вызывает Таймыр», которая, начиная с 1948-го, шла с аншлагами во множестве театров Советского Союза. Это не отменяло давления властей и цензоров на его творческую деятельность. Даже знаменитый «Таймыр» подвергался критике со стороны официоза: в печати, на собраниях творческих союзов и в доносах, что было естественно для того времени. Например, в декабре 1948-го одна из сотрудниц «Известий» в письме Сталину упоминала комедию Галича в числе пьес, в которых «до предела оглуплены советские люди».
Удивительным образом это не помешало внешнему благополучию жизни Александра Аркадьевича. В начале 1960-х он вместе с другими литераторами выезжал за границу не только в страны соцлагеря, но и в Норвегию, Швецию, Францию. И тем не менее недоступность свободного самовыражения в пьесах, видимо, постоянно угнетала его. Для настоящего творца возможность высказать сокровенное чаще всего важнее материальных благ. И в 1961-м (по другим источникам, в 1962-м) появилась песня «Леночка», с которой Галич начал новый творческий этап в качестве поэта-барда, не подчиняющегося цензуре:
Апрельской ночью Леночка
Стояла на посту.
Красоточка-шатеночка
Стояла на посту.
В озорных куплетах рассказывается, как на младшего сержанта милиции Леночку Потапову обратил внимание эфиопский принц, посетивший СССР и проезжавший мимо ее поста в кортеже с «гэбистами». Партия решает, что Леночке необходимо присутствовать на официальном приеме, где будет высокий гость. А заканчивается все распрекрасно:
Когда, покончив с папою,
Стал шахом принц Ахмет,
Шахиню Эль Потапову
Узнал весь белый свет!
Сергей Медведев в статье «Александр Галич. Сатирик и диссидент» в журнале «Prosodia» отмечает: «По большому счету, песня о несвободе и неравенстве. О праве одних людей распоряжаться судьбами других. И о приятии Леночкой такого положения вещей». Хотя в наши времена песня воспринималась скорее как сатира на многие детали советской действительности. А уж в 90-е, как мы помним, многие Леночки судьбе шахини Эль Потаповой только позавидовали бы.
Так или иначе, протест Галича, уже не прикрытый сатирой, зазвучал в написанной вскоре после «Леночки» песне 1962-го «Облака». Эту песню с полным правом можно отнести как к лагерным (в какой-то степени блатным), так и к гражданской лирике. Ее герой сидит в кабаке, пьет коньяк, ест цыпленка табака и смотрит в окно на небо:
Облака плывут в Абакан,
Не спеша плывут облака…
Им тепло, небось, облакам,
А я продрог насквозь, на века!
Я подковой вмерз в санный след,
В лед, что я кайлом ковырял!
Ведь недаром я двадцать лет
Протрубил по тем лагерям.
Лирический герой, правда, бравирует тем, что два раза в месяц ему приходят денежные переводы[2]. И восклицает:
Я в пивной сижу, словно лорд,
И даже зубы есть у меня!
Понятно, что это крик отчаяния – в пьяном забытьи и то не хочется признаваться, что лучшие годы ушли безвозвратно, да еще и с несопоставимой компенсацией. Песня, кстати, появилась у Галича не из наблюдений за чужими людьми, а под влиянием рассказов его двоюродного брата Виктора, который провел двадцать четыре года в ГУЛАГе.
В конце Александр Аркадьевич обобщает устами своего героя:
И по этим дням, как и я,
Полстраны сидит в кабаках!
И нашей памятью в те края
Облака плывут, облака.
Полстраны – это все-таки преувеличение. Если не брать крайние оценки[3], а исходить из усредненных данных историков, через ГУЛАГ прошло пятнадцать-двадцать миллионов жителей СССР. Численность населения Союза, согласно последней довоенной переписи 1939-го, составляла 170,5 миллионов человек, а по переписи 1959 года – 208,8 миллионов. Думаю, в лагерях побывал каждый десятый. Ну, пусть даже двадцатый – безумно много! Практически у каждого были родные и близкие, побывавшие там. Преувеличение Галича – не такое уж и преувеличение.
Не удивительно, что в «Поэме о Сталине», написанной во второй половине 1960-х, в главе под названием «Ночной разговор в вагоне-ресторане» Галич приводит довольно грубое высказывание об «отце народов»:
Кум докушал огурец
И закончил с мукою:
"Оказался наш Отец
Не отцом, а сукою..."
Эти слова довольно быстро разошлось в народе – как фрагмент стихов и как куплет из песни.
В наши юные годы мы слушали всякое такое и, наверное, многое уже понимали. Впрочем, было бы лукавством заявить, что «политизированные» песни были нашим главным увлечением. Во все времена молодость тянулась прежде всего к любви. Поэтому для меня одним из главных голосов тех лет стал Булат Окуджава.
Возможно, вы удивитесь, но в начале шестидесятых, когда я был старшекурсником ЛИТМО (ныне прославленный ИТМО), центром культурного притяжения был комитет комсомола. Там задумывались и начинались агитпоходы, КВНы, самодеятельные концерты, Студенческие Окна Сатиры (СОС), там порой формировалась и новостная повестка. Возглавлял комитет Гена Громов[4], старше меня года на три-четыре, деловой, энергичный парень крепкого телосложения – говорят, занимался легкоатлетическим десятиборьем, – впоследствии известный человек в области ракетостроения, но это так – кстати. Я тогда активничал во многих текущих перфомансах, и однажды кто-то из комитета спросил меня: «Чего это вы в своих агитбригадах возите в колхозы всякое старье? Меняйте песенный репертуар. “Девочка плачет, шарик улетел”, знаешь? Не знаешь, слабак… Пиши: “Агужава”».
Скорее всего, мое знакомство с творчеством Булата Шалвовича началось с песни «Надя, Наденька»:
Из окон корочкой несет поджаристой.
За занавесками – мельканье рук.
Здесь остановки нет, а мне – пожалуйста:
шофер в автобусе – мой лучший друг.
А кони в сумерках колышут гривами.
Автобус новенький, спеши, спеши!
Ах, Надя, Наденька, мне б за двугривенный
в любую сторону твоей души.
Здесь, на мой взгляд, угадываются блатные мотивы – чего стоит фраза «мне б за двугривенный в любую сторону твоей души». Но по сути именно в этой песне они и преодолеваются. В уркаганской лирике были бы иные слова – типа «Здесь остановки нет, а мне – пожалуйста: вор – и шоферу авторитет!» Однако у Окуджавы даже столь наивные привилегии определяются прежде всего дружбой, а сердца всегда устремлены к любви.
Но в «Песенке о комсомольской богине», написанной в том же 1958-м, нет уже блатных мотивов:
Я смотрю на фотокарточку:
две косички, строгий взгляд,
и мальчишеская курточка,
и друзья кругом стоят.
За окном все дождик тенькает:
там ненастье во дворе.
Но привычно пальцы тонкие
прикоснулись к кобуре.
По мнению некоторых исследователей, Булат Окуджава посвятил песню матери. Так это или нет, но образ «богини» с двумя косичками, пистолетом и строгим взглядом с фотографии – собирательный, романтический портрет юности поколения 1920-х, к которому принадлежала мать поэта.
Литературовед Евгений Шраговиц в книге «Загадки творчества Булата Окуджавы: глазами внимательного читателя» отмечает: «Чтобы понять и оценить «Песенку о комсомольской богине», нужно представить себе время и обстановку, сопутствовавшие ее написанию. Тогда, в поздние пятидесятые, на улицах городов можно было увидеть, как женщины с отбойными молотками в руках выворачивают асфальт и как таскают тяжелые ящики с хлебом в булочных. Традиция отношения к женщине, подразумевавшая преклонение перед ней, в советские годы практически исчезла из жизни и из литературы. Образ женщины-богини, часто встречавшийся в художественных произведениях до революции, не появлялся в них после 1921 года вплоть до конца пятидесятых. Окуджава, возможно, первым вернул этот образ в искусство, доступное широкой публике».
Я думаю, исследователь прав. В голове звучит задорный припев:
Вот скоро дом она покинет,
вот скоро вспыхнет гром кругом,
но комсомольская богиня...
Ах, это, братцы, о другом!
По этой песне видно, насколько советским поколением мы тогда были. Сам Окуджава признавался, что рос «красным мальчиком», что идеалы его юности были коммунистическими. Родившиеся на пятнадцать-двадцать лет позже, мы были такими же (и даже, пожалуй, в большей степени), а счастливый период «оттепели» подарил нам мечту о пресловутом «социализме с человеческим лицом». По необъяснимым причинам строки «Я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной» до сих вызывают у меня ностальгическую грусть. Возможно потому, что моему отцу довелось четырнадцатилетним парнишкой быть вестовым и мчаться с донесением на коне под пулями на той далекой, на гражданской.
Одна из главных песен Булата Окуджавы того периода «Дежурный по апрелю» стала знаменитой благодаря фильму 1961-го «Горизонт». А ведь сюжет этой молодежной киноповести очень советский. Двенадцать выпускников школы, озорных и умных, но не имевших опыта работы, приезжают на целину. Там они не только познают цену труду, но еще учатся ценить и беречь первую любовь. Подобный фильм в те годы вовсе не казался наивным, а слова песни пережили свое время:
Из конца в конец апреля путь держу я.
Стали звезды и круглее и добрее...
– Мама, мама, это я дежурю,
я – дежурный
по апрелю!
Судя по Википедии, стихи и песни Окуджавы в шестидесятые не только передавались изустно, но уже издавались, но я не помню такого, чтобы в то время их можно было купить в магазине. Хочу поделиться одним эпизодом. В то время я на различных тусовках нередко развлекал компанию блатными рассказами. После одной подобной вечеринки мой хороший приятель Витя Новиков[5] подарил рассказчику книжку Хайяма с надписью «Не будь хамом, читай Хайяма». А некая милая девушка – самиздатовский томик стихов и песен Окуджавы, отпечатанный на машинке под копирку (второй или третий экземпляр). Чего в их поступках было больше – неодобрения моего хулиганского выступления или благодарности за подборку лагерных текстов, не знаю. Думаю, совмещалось то и другое – все-таки во многих из этих рассказов, до отказа напичканных обсценной лексикой, были и свой драйв, и драматургическая изюминка. Так или иначе, но чувство благодарности за подарок самиздатовского Окуджавы у меня сохранилось до сих пор – как, впрочем, и сам сборник.
Рассказ о песнях «оттепели», разумеется, был бы невозможен без упоминания творчества Высоцкого. Начинал он с откровенно блатных песен. Владимир Семенович вспоминал: «Первую[6] свою песню я написал в Ленинграде где-то в 1961-м. Дело было летом, ехал я в автобусе и увидел впереди себя человека, у которого была распахнута рубаха и на груди была видна татуировка – нарисована была очень красивая женщина, а внизу написано: “Люба, я тебя не забуду!”. И мне почему-то захотелось про это написать. Я сделал песню “Татуировка”, только вместо “Любы” подставил для рифмы “Валю”».
Не делили мы тебя и не ласкали,
А что любили – так это позади.
Я ношу в душе твой светлый образ, Валя,
А Леша выколол твой образ на груди.
После того, как возлюбленная навсегда уехала куда-то, лирический герой продолжал ревновать к ней друга. Но потом один товарищ скопировал ему татуировку, на которой образ Вали оказался «много лучше и красивше», чем на груди Алексея.
В остроумии Высоцкому не откажешь. Он сам впоследствии говорил о своих ранних песнях: «Они уж совсем такие полууголовные. Но очень смешные». Впрочем, мог ли Владимир Семенович обойтись без блатных песен? Вопрос риторический. В 1958-м Евгений Евтушенко писал:
Интеллигенция поет блатные песни.
Поет она не песни Красной Пресни.
Дает под водку и сухие вина
про ту же Мурку и про Енту и раввина.
На стихотворение с иронией отреагировал Наум Коржавин:
Интеллигенция поет блатные песни:
Вот результаты песен Красной Пресни.
Литературовед Бенедикт Сарнов пишет по этому поводу: «Смысл саркастического отклика был в том, что интеллигенция, распевавшая некогда песни Красной Пресни, получила в награду сталинские лагеря, где ей пришлось делить нары с блатарями и заимствовать у них свой новый песенный репертуар. За что, дескать, боролись, на то и напоролись». Как мы уже говорили в предыдущих очерках, так во многом и было. А Высоцкий, ставший голосом своей эпохи, не мог этого не чувствовать, не мог обойти тему стороной.
И все же ранний блатной репертуар Высоцкого по своему художественному уровню заметно уступает его последующим песням. Зато в период «оттепели» Владимир Семенович по-настоящему раскрылся в военной лирике.
«Братские могилы» – пожалуй, первая из зрелых песен Высоцкого, осмысляющих Великую Отечественную[7]. И какие же важные, точные слова нашел поэт:
Здесь раньше вставала земля на дыбы,
А нынче – гранитные плиты.
Здесь нет ни одной персональной судьбы,
Все судьбы в единую слиты.
Во все века власть имущие вещали о своем единстве с народом. А на деле-то, и народ внутри себя вовсе не един. Но у тех, кто погибал за Родину, судьбы действительно в единую слиты. Даже если ты в штрафбате. О песне, посвященной «штрафникам» мы говорили в прошлом очерке. Поэтому здесь я просто подчеркну, что это одна из важнейших песен в военной лирике Высоцкого.
Ну а вершиной творчества поэта периода «оттепели», на мой взгляд, стала «Песня о звездах», написанная от лица погибшего солдата:
Мне этот бой не забыть нипочем:
Смертью пропитан воздух!
А с небосвода бесшумным дождем –
Падали звезды.
Вон снова упала, и я загадал:
«Выйти живым из боя».
Так свою жизнь я поспешно связал –
С глупой звездою…
Филологи Андрей Скобелев и Сергей Шаулов в книге «Владимир Высоцкий: Мир и слово» написали об этой песне: «Высоцкий итожит “воспоминание” мертвого (!), отсутствующего в мире человека (потому и “некуда падать”), сразу переводя все содержание текста в разряд имажинации, вызванной в сознании, по-видимому, видом этой последней звезды, единственно и действительно видимой в этом стихотворении. Иначе говоря, все остальное, – звездопад во время боя, “шальная звезда”, угодившая вместо погона “прямо под сердце”, так же, как и звезда Героя, не доставшаяся сыну, – все в этой последней эмблеме предстает как свернутый уже и остановленный идеальный исторический смысл. Эта “беспризорная звезда” – словно ответ вселенной “горящему сердцу”».
Вслед за «оттепелью» пришли «заморозки» и, как ни странно, творчество многих героев этого очерка достигло еще больших высот. Но об этом, а также о некоторых других ярких исполнителях второй половины 1960-70-х годов поговорим в следующей публикации.
[1] В более поздних вариантах этот куплет песни звучит немного иначе:
В саду людей орудуют кроты:
то здесь, то там трепещет одуванчик,
и вызревают новые плоды
на деревах грядущих оправданий.
Возможно, автор решил придать песне более широкий смысл, но мне, например, первоначальный вариант нравится больше.
[2] Имеется в виду система поддержки бывших узников. Люди, отбывавшие наказание, поддерживали товарищей, оказавшихся на «воле» в еще более бедственном положении. Бывшие зэки получали «волчий билет»: им запрещалось жить в крупных городах, а устроиться на нормальную работу с судимостью по «политической» 58-й статье было почти невозможно. Упоминание переводов от 4-го и 23-го числа отсылает нас к тому факту, что в лагерях существовала негласная система или график отправки денег, чтобы помощь приходила регулярно и ритмично. Для многих это было вопросом выживания: не умереть от голода им помогали только те, кто остался в заключении или ссылке.
[3] Социолог Виктория Чаликова допускала, что за время существования ГУЛАГа в нем могло побывать более 100 миллионов человек, а историк Александр Дугин считает, что «в 1937–1950 годах в исправительно-трудовых лагерях побывало около 8 миллионов человек».
[4] Геннадий Николаевич Громов впоследствии стал генеральным конструктором системы управления космического корабля «Буран».
[5] Виктор Абрамович Новиков, впоследствии худрук Театра Комиссаржевской.
[6] Исследователи отмечают: до «Татуировки» еще в 1960-м Высоцким была написана песня «Сорок девять дней», основанная на реальной истории о четырех советских военнослужащих, дрейфующих сорок девять дней на самоходной барже, унесенной в море.
[7] Песня «Я вырос в Ленинградскую блокаду…», написанная двумя годами ранее, была лишь подступом к обобщенному пониманию той войны.
