Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
Конец XIX и начало XX веков, наполненные предчувствием революций, внесли собственные оттенки в содержание и восприятие блатной песни. В большинстве случаев героями жанра оставались обычные арестанты, но среди них стали появляться участники радикальных движений (народники, эсеры, большевики), стремившиеся к насильственному свержению самодержавия, изменению социального строя и ликвидации сословных привилегий – или наоборот: отчаявшиеся что-либо изменить. В числе слушателей, а временами – исполнителей подобных песен оказывались не только уголовники, но и политкаторжане разного калибра – вплоть до столь известных фигур, как Ульянов и Джугашвили. Неудивительно, что после Октябрьского переворота песни каторги не оказались под запретом и нашли достойное место в репертуарах Леонида Утесова, Петра Лещенко, Вадима Козина и Надежды Плевицкой. Впрочем, не все столь просто: попробуем же разобраться.
Пресловутый Владимир Ульянов (Ленин) познал на себе тяжесть неволи в декабре 1895-го, когда, как и многие члены созданного им совместно с Мартовым и Кржижановским «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», был арестован, более года содержался в тюрьме, а затем в 1897-м отправлен на три года в ссылку в село Шушенское Минусинского округа Енисейской губернии.
Его жена Надежда Крупская в «Воспоминаниях о Ленине» писала о ссылке так: «Дешевизна в этом Шушенском была поразительная. Например, Владимир Ильич за свое “жалованье” – восьмирублевое пособие – имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья – и то считалось, что дорого платит. Правда, обед и ужин был простоват – одну неделю для Владимира Ильича убивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест – покупали на неделю мяса…». Александр Солженицын, политкаторжанин иной эпохи, касаясь данного вопроса в исследовании «Архипелаг Гулаг», отмечал: «Казенное содержание ссыльного было даже избыточным. Например, В. И. Ленину оно дало возможность все три года безбедно заниматься теорией революции, не беспокоясь об источнике существования».
Тем не менее будущий вождь революции, привыкший разъезжать по Швейцарии- Германии-Франции, и в столь вольготной ссылке воспринимал себя узником неволи. Все познается в сравнении с тем, к чему мы привыкли. Я не был особенно удивлен, встретив на сайте «Радио Шансон» информацию о том, что Владимир Ульянов любил каторжные песни. Этот факт подтверждается свидетельствами его соратников и супруги. Порой Ленин и сам исполнял подобные песни в узком кругу товарищей: если верить Крупской, не так уж плохо. В ответах на анкету Института Мозга 1935 года Крупская так характеризовала певческие способности мужа: «Голос был громкий, но не крикливый, грудной. Тенор. Пел. Репертуар: "Нас венчали не в церкви", "Я вас люблю, люблю безмерно", "Замучен в тяжелой неволе", "Варшавянка", "Вставай, подымайся, рабочий народ", "Смело, товарищи, в ногу", "День настал веселый мая", "Беснуйтесь, тираны", "Vous avez pris Elsass et Lorraine", "Soldats dix-septieme"».
О песне «Замучен тяжелой неволей» (Крупская несколько исказила первую строку, но, возможно, Ленин пел ее именно так) стоит сказать отдельно. Ее слова в 1876-м написал Григорий Мачтет, революционер-народник, по совместительству – поэт, прозаик и журналист. Стихи были посвящены памяти студента Чернышева, арестованного за «хождение в народ», то есть за пропаганду социалистических идеалов среди крестьян Самарской губернии. Чернышев умер от туберкулеза в тюрьме в Петербурге в марте 1876-го; песня на народные мотивы обессмертила его образ. Во всяком случае, потом ее пели на демонстрациях и митингах. Эту песню, как уже было сказано, пел и Ленин, а на похоронах «вождя народов» в 1924-м она звучала в качестве траурного марша.
В Википедии это произведение характеризуется как «русская революционная песня-реквием, траурный марш». За давностью лет я уже не помню точно, но, думается, так говорили о ней и в мои школьные годы, то есть более полувека тому назад. Однако вчитаемся в слова:
Замучен тяжелой неволей,
Ты славною смертью почил...
В борьбе за народное дело
Ты голову честно сложил...
Нормальная революционная песня, сразу поясняющая, что революционеры выходили из арестантов, а точнее из НЕВОЛИ – в предыдущем очерке мы говорили об особом значении этого слова в русском менталитете. В следующих куплетах мы слышим:
С тобою одна нам дорога;
Как ты, мы по тюрьмам сгнием.
Для революционеров той эпохи тюрьма – как вероятная и важная составляющая их борьбы (до тех пор, пока не одержана победа) – была частью идеологии. Впрочем, нотки отчаяния здесь тоже слышатся. Как и в песне волжских босяков «Солнце всходит и заходит», записанной Горьким и звучащей в его пьесе 1902 года «На дне»:
Как хотите стерегите,
Я и так не убегу.
Мне и хочется на волю –
Цепь порвать я не могу.
Правда, заканчивается песня куплетом, дающим проблеск надежды:
Эх вы, цепи, мои цепи,
Вы железны сторожа,
Не порвать мне, не разбить вас
Без булатного ножа.
Как тут не вспомнить знаменитую пушкинскую эпиграмму «На Аракчеева»?
В столице он – капрал, в Чугуеве – Нерон:
Кинжала Зандова везде достоин он.
С началом XX века призрак грядущих революций все отчетливее проступал даже в блатных песнях. Словно предчувствуя собственную судьбу, ими заинтересовались и высшие сословия.
После Первой русской революции 1905-1907 годов обрусевший швед Вильгельм Гартевельд отправился в этнографическую экспедицию по Великому сибирскому пути, в которой ему удалось посетить десятки тюрем и записать более ста блатных песен. В 1909-м вышел его сборник «Песни каторги», который открывался песней тобольских арестантов:
Ах, ты, доля, моя доля,
Доля горькая моя,
Ах, зачем ты, злая доля,
До Сибири довела?
Вслед за выпуском книги Гартевельд создал ансамбль студентов Московского университета. Газета «Русское слово» от 13 февраля 1909 года сообщала: «Вчерашнее заседание комитета общества славянской культуры неожиданно началось и закончилось музыкальным отделением, благодаря присутствию композитора Гартевельда. Вернувшись из Сибири, где он собирал песни бродяг и каторжников, он предложил обществу славянской культуры выступить в концерте с исполнением собранных песен. Тут же г. Гартевельд исполнил несколько песен, всем очень понравившихся. Мастер на экспромты, В. А. Гиляровский тут же ответил стихотворением:
Среди тюремной душной мглы
Печальные я слышу звуки,
И в такт им вторят кандалы.
В них все. Разбитой жизни муки,
И голосов охрипших хор
Под треск воркующей гребенки,
Побега тайный заговор
И звон сторожевой заслонки…
Среди тюремной душной мглы
Что людям суждена на долю,
Звенят уныло кандалы…
Зовут на волю.
Предложение В. Н. Гартевельда принято собранием».
В апреле 1909-го в Большом зале Московского благородного собрания состоялся концерт ансамбля Гартевельда. В составе аудитории оказались не только студенты и гимназисты, но и многие представители аристократии и даже чиновники тюремного ведомства, провожавшие каждую песню бурными аплодисментами, иной раз требуя повторения на бис.
Вскоре по стране начали гастролировать многочисленные коллективы, исполнявшие каторжные песни. Кстати, песня «Солнце всходит и заходит» вошла в репертуар Федора Шаляпина, а уже после революции знаменитая песня «Кичман» получила одобрение Сталина.
С одесского кичмана
Бежали два уркана,
Бежали два уркана тай на волю.
В Вапняровской малине они остановились,
Они остановились отдохнуть.
Песня была написана для спектакля «Республика на колесах» специально под Утесова, игравшего роль проходимца-уголовника. Публике песня полюбилась, но в начале 30-х ее запретили как идеологически вредную. И вдруг в 1935 году на приеме в Георгиевском зале Кремля спеть ее потребовал Сталин: после этого она, разумеется, триумфально вернулась на эстраду.
Одни и те же каторжные песни объединяли и аристократов, и революционеров, и полицейских царской поры, и тогдашних арестантов. Тем более что в послереволюционные годы познать неволю пришлось многим из прежних властей предержащих.
