Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга».
В предыдущих заметках мне хотелось показать, каким нам представлялся Крым шестидесятых-семидесятых. Вечерние пляжные посиделки времен моей молодости невозможно представить без дешевого бочкового вина, песен под гитару и изустных блатных рассказов. Специфические образцы лагерных баек того времени, насколько мне известно, почти не сохранились до наших дней, но в связи с обилием обсценной лексики вряд ли этот особый фольклор вписывается в эстетику портала. А о песенных субкультурах той эпохи немного поговорим, не претендуя, впрочем, на полноту охвата этой огромной темы. Что тогда пели и слушали? Советские шлягеры редко оказывались востребованными на молодежных тусовках крымского южнобережья – там царили песни бардов, первые опусы русского рока, одесский и московский шансон начала века (тогда еще не ставший эвфемизмом блатной песни) и идущий на свежачка лагерный песенный фольклор. С него и начнем.
В тюрьме не сидел, но среди блатных песен есть, мне кажется, немало берущих за душу. Не стоит забираться в седые века истории и вспоминать «Воровскую балладу» Вийона. Творчества в этом жанре не чуждались лучшие российские певцы и поэты недавней по историческим меркам советской эпохи, включая Утесова, Высоцкого, Окуджаву, Галича. Интеллигенции, казалось бы, должна претить арестантская субкультура: Солженицын, Шаламов и Евгения Гинзбург в своих воспоминаниях отмечали, что между уголовниками («блатными») и политзаключенными имело место скорее противостояние, чем объединительное ощущение собратьев по несчастью. Ну а песни… песни стирали эти грани. Почему? Вероятно, суть в исконно русских понятиях «воля» и «неволя». А первым это донес до нас сегодняшних, наверное, еще Пушкин.
Как утверждают энциклопедии, жанр блатной песни зародился в России в XIX веке и окончательно сформировался в СССР. Википедия настаивает на том, что в таких песнях романтизируется образ убежденных уголовников, а простые люди воспринимаются в качестве фраеров, законных источников добычи для представителей криминального мира.
Если формально подходить к этому вопросу, то содержание подобных песен не может быть иным. Но вспомним «Владимирский централ» Михаила Круга (о нем и об этой его песне мы поговорим отдельно, когда в следующих публикациях дойдем до «русского шансона») или, например, знаменитую «Таганку», возникшую в самом начале двадцатого века:
Я знаю, милая, больше не встретимся…
Дороги разные нам суждены.
Опять по пятницам пойдут свидания
И слезы горькие моей родни.
Ничего насчет фраеров и мужиков здесь нет. Главное, вероятно, кроется в словах «Погибли юность и талант в твоих стенах». Понятно, что касательно «горьких слез родни» и даже переживаний матерей многие осужденные рассуждали так для красного словца. Но мне не хотелось бы оказаться в роли морализатора. Все-таки песни и стихи – в том числе певцов лагерной романтики – раскрывают лучшее в наших душах, мы в них обнаруживаем подчас идеальную, пусть и наивно-упрощенную, версию самих себя. «Таганка» и «Владимирский централ» (вне зависимости от их литературных несовершенств и временами напускной наивности) бьют точно в цель, и неважно: преступник-рецидивист ли ты или невинно осужденный.
Первое стихотворение, знакомое со школы и дарящее многим из нас подобные чувства, конечно же, пушкинский «Узник»:
Сижу за решеткой в темнице сырой.
Вскормленный в неволе орел молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюет под окном…
Пушкин написал это в 1822-м, на два века опередив последующие смысловые мотивы блатных песен. Получается так, что не только наша сегодняшняя литература, но и «русский шансон» начались именно с Пушкина. Александр Сергеевич, естественно, не может отвечать за вульгарность некоторых новых авторов, но фривольности иного рода, мне кажется, он вполне мог и поддержать (вспомним хотя бы его «Гавриилиаду»). Обратим внимание на следующие строки Пушкина в «Узнике»:
Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за тучей белеет гора…
Птицы не какие-то, а вольные: вечное русское противопоставление ВОЛИ и НЕВОЛИ. И разве здесь может играть главенствующую роль восприятие каких-то рецидивистов, если в неволе может оказаться любой человек, даже не совершавший преступления?
Попробуем хотя бы примерно представить, как все это понимал Пушкин. В Царскосельском лицее учащиеся жили в крохотных коморках, напоминавших тюремные камеры (думаю, многие из читателей там побывали лично). Тем не менее в 1825-м Александр Сергеевич писал в стихотворении «19 октября» 1, обращенном к его однокашникам:
Все те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
Выходит, комнатки, похожие то ли на кельи, то ли на камеры не воспринимались как атрибут неволи. «Узника» же поэт написал во время южной ссылки. Там на окнах его дома в Кишиневе были решетки, но перемещаться по городу он мог вполне свободно. Разве что за ним неотступно следовали соглядатаи, старавшиеся, как считали осведомленные современники, не слишком часто попадаться поэту на глаза.
Лицеисты в годы учебы испытывали множество ограничений, но это не мешало им ощущать себя вольными птицами, которые обретут полную свободу, когда выпорхнут из царскосельского родного гнезда. А вот «шпики», даже не столь уж ненавязчивые, – это неволя. Неслучайно Пушкин писал в стихотворении «К Чаадаеву»:
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Как видим, и дворяне не всегда ощущали себя вольными в царской России. Служивших в армии офицеров могли отправить на гауптвахту (и это тоже неволя, пусть и краткосрочная!) за разные проступки: от дуэлей до ненадлежащего поведения, иногда – практически ни за что. К примеру, происходящий из старинного дворянского рода Сергей Никифорович Марин, пронося знамя мимо Павла Первого на вахт-параде перед Зимним дворцом, оступился и сбился с ноги: был разжалован императором в рядовые и отправлен на гауптвахту. Впоследствии в ночь с 11 на 12 марта 1801-го уже восстановившийся в офицерах Марин командовал отрядом преображенцев в карауле Михайловского замка. Его подчиненные услышали крик раненого заговорщиками камер-гусара и хотели поспешить на помощь, но Сергей Никифорович скомандовал: «Смирно!» – а наиболее ретивому из своих гренадеров приставил к шее шпагу. Караул оставался в неподвижности, пока заговорщики не покончили с императором. Возможно, отправив в свое время Сергея Марина на гауптвахту Павел Первый и решил собственную судьбу, но это уже другая история…
В контексте нашей беседы необходимо отметить, что это было не первое в российской истории цареубийство. И прежде, как известно, разные непотребства происходили с царями да князьями, а отравление и вовсе за насилие не считалось, особенно коли оно оставалось недоказанным. Точно достоверен, например, тот факт, что свергнутый Елизаветой Петровной (дочерью Петра Великого) российский император Иоанн Антонович (правнук старшего брата Петра Первого, Иоанна Алексеевича) погиб (убит охраной) в двадцать три года отроду якобы при попытке побега из Шлиссельбургской крепости.
Надеялся ли сбежать несчастный «император-ребенок», как его часто называют историки, или все было подстроено, чтобы окончательно избавиться от него, бог весть. Здравый смысл подсказывает: скорее всего, второе. Так или иначе, Иоанн Антонович до своей гибели пробыл в заточении огромный срок (в одиночной камере Шлиссельбургской крепости он оказался в возрасте 15-16 лет, а по сути в неволе находился с двух лет и, возможно, успел побывать и в других тюрьмах).
Каков вывод? Понятия воля и неволя на Руси издавна знакомы – и не понаслышке, не только каким-то нарочито криминально настроенным гражданам, но и людям прочих сословий, вплоть до дворян и даже самого императорского дома Романовых.
Если копнуть дальше в плане стихотворно-песенных свидетельств литературы, то можно вспомнить «Слово о полку Игореве». Современные исследователи часто называют это произведение поэмой. Точно знать мы не можем, но не исключено, что, как и многие образцы поэзии того времени, оно исполнялось под игру на гуслях или ином музыкальном инструменте. И в этом свете знаменитый «Плач Ярославны», если несколько утрировать, предстает архаичным прототипом блатной песни об оказавшемся в неволе милом (князя Игоря захватил в плен половецкий хан Кончак). Вспомним песню группы «Бутырка», называющуюся «Два полюса». Вы такое не слушаете? Да полноте! Если за последние двадцать лет хоть раз сидели в ресторане с живой поп-музыкой, то наверняка знаете эти строчки:
Сильней любовь в разлуках и страданьях,
А кто не ждал, так тот и не любил.
И нас опять, опять ждут расстоянья,
Как будто мы два полюса земли.
Да, текст весьма незатейливый, что и говорить, ну а Ярославна из «Слова о полку Игореве» гораздо раньше поведала нам о чем-то похожем. Но ведь многим же приходится по сердцу «попса»! Песня «заходит» не только сидельцам и их женам/возлюбленным, но и простым женщинам из тех семей, где мужчина – дальнобойщик, военный или любой другой, чья работа связана с длительными отлучками и поездками. То есть работа, требующая расставаться с дорогими людьми, воспринимается именно как неволя.
Вот они, две очевидные причины, почему блатная песня стала частью нашей поп-культуры. С одной стороны, тема воли и неволи – неотъемлемая часть жизни, кем бы мы ни были. Причем в любые века. С другой – на Руси издавна говорили: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся». Это ведь тоже про нас.
Подобные контексты вечны, потому и на вопрос «Откуда есть пошла русская блатная песня?» можно было бы ответить: «От Рюрика». И было бы верно. Но если не закапываться в архетипах, то ее современный вид берет начало все-таки от пушкинского «Узника».
Есть мнение, что проникновение данных умонастроений в массовую культуру произошло все-таки чуть позже – по вине Александра Ивановича Полежаева, в стихотворении 1837-го «Тюрьма», отчасти повторившего пушкинские мотивы (что, кстати, и не скрывалось автором, даже эпиграф к стихотворению был взят из текстов Александра Сергеевича), но выразившего эти переживания в более доступных выражениях:
Знали все меня – знал и стар и млад,
И широкий дол, и дремучий лес…
А теперь на мне кандалы гремят,
Вместо песен я слышу звук желез…
Почему бы и нет? Все зависит от точки отсчета. И Пушкин, и Полежаев неизбежно вдохновлялись народными мотивами, развивая их по-своему. Народ тоже вдохновлялся их стихами, даже не умея читать, а случайно услышав их от помещика или приближенных к нему дворовых людей. Насчет последнего утверждения не стоит снисходительно ухмыляться. Вспомним хотя бы старое простонародное название «фараонка»2 для обозначения не наших славянских двуногих, а хвостатых русалок европейского образца. И ведь очевидно, что крестьяне о фараонах не читали, а услышали слово от барина или от какого-то лакея, но пошло оно в народ и обрело новое значение… А как вам такие строки из блатной песни?
Прежде жил я, мальчик, веселился
И имел свой капитал:
Капиталу, мальчик, я решился
И в неволю жить попал…
Улавливаете одесские мотивы 1920-30-х? На самом деле, эти строки Достоевский услышал еще в Омском остроге в середине XIX века и процитировал в «Записках из Мертвого дома».3 И здесь мы вновь читаем: «в неволю жить попал».
Неслучайно даже в берущей начало из XIX века песне «Любо, братцы, любо» умирающий герой говорит о товарищах: «Им осталась воля да казачья доля…». Воля – это еще и синоним жизни, а неволя – во многом смерть. Но об этом поговорим в следующих очерках цикла, пока же подытожим. Итак, все началось с Рюрика или еще до него. На новом витке вектор задал Александр Сергеевич Пушкин. А блатная песня в России, мне кажется, даже больше, чем блатная песня. Как, впрочем, многое другое в нашей уникальной стране, где якобы горе горше и счастье счастливее, нежели где-либо в мире. Отвязные сислибы (вернее, те, кто когда-то считались такими) возразят мне – и довольно решительно! Чтобы не вдаваться в неуместные здесь споры об особом (или не особом) пути России, соглашусь с этими скептиками в том, что подобные нарративы (или их отрицание) следует отнести скорее к области национальной психологии и/или литературного восприятия, чем к проверяемым естественнонаучным фактам.
1. 19 октября 1811-го открылся Императорский Царскосельский лицей, к первым выпускникам которого принадлежал А. С. Пушкин.
2. Фарао́нка, фарао́н, фарао́нчик, фаляро́н – в русском фольклоре полурыбы-полудевы. Согласно легенде, известной с XVI века, произошли от египтян, утонувших в Чермном море при погоне войск «фараона лютого» за Моисеем и евреями во время Исхода.
3. Ф. М. Достоевский. Записки из мертвого дома. Часть I, Глава X (там приводятся фрагменты нескольких блатных песен середины XIX века).
