Сергей Криницын: "Стихи для меня в первую очередь воспринимаются как звучащие"

 

Помимо того, что я поэт, я также целитель и звукотерапевт, и я не пришёл от поэзии к целительству или обратно, это действительно параллельные процессы. До 27 лет поэзия была для меня главным смыслом моей жизни, затем на пути собственного исцеления я повстречался с интересными мастерами по телесно-ориентированной терапии, которые очень помогли мне с моим здоровьем, и мне захотелось этому научиться. В самом общем виде можно сказать, что телесная терапия — это работа через тело с теми историями нашей жизни (и историями наших предков), которые застряли в нашем теле в виде хронических напряжений или симптомов. Эта работа помогает вспомнить, иногда отгоревать что-то неоплаканное и отпустить, а энергию, которая была там скована, вернуть в настоящее, в том числе и в творчество. И я погрузился в изучение и практическую работу с физическим и энергетическим телом, несколько лет преподавал телесную практику в Школе психологического мастерства РУДН, и это стало основным, а свободное время я посвящал стихам, а с некоторых пор и картинам. Сейчас все мои творческие и целительские направления жизни стали одним целым - потоком, который направлен иногда на задачи другого человека, иногда на своё творчество.

 

 

В детстве я думал, что стану музыкантом, сам поступил в музыкальную школу, прошёл множество музыкальных увлечений, сейчас больше всего слушаю музыку барокко, а сам играю, импровизируя, на нескольких инструментах, которые можно назвать инструментами-помощниками — бубен, калимба, тибетские чаши и другие. И просто для удовольствия, и в целительской практике. Ну и пою, конечно (тоже импровизации, с сильным влиянием ительменской, тувинской, алтайской музыки и русского северного пения, которое я изучал в фольклорном коллективе). Стихи для меня в первую очередь воспринимаются как звучащие. Люблю слушать авторское чтение, а когда читаю чьи-то стихи, то они внутри звучат, часто читаю вслух понравившееся. А стихотворение приведу такое (может быть, оно не самое музыкальное, но в нём раскрывается суть моего понимания этой связи):

 

 

 

Критиком я себя не считаю, у меня для этого недостаточно знаний и широты видения литературного процесса. Мне гораздо легче и естественней написать картину в связи с каким-то произведением, чем критический отзыв. Если о чём-то пишу, это скорее отклик, чем критика. А вот послушать других критиков бывает очень интересно.

 

 

Целитель, поэт, художник, музыкальный терапевт — ощущаю эти ипостаси как равноправные.

 

 

В целом — люблю музыку. Выделю музыку барокко, и в ней потрясающе современно звучащего Дарио Кастелло — венецианские композиторы XVI-XVIII веков это вообще нечто особенное. Страсть и строгость, ясные формы, внутри которых — бурление чувств. И вертикальная связь человека с Высшим сквозь всю эту музыку. Из русской музыки — Чайковский, особенно «Пиковая дама» (вообще одна из любимых опер), а также его Концерт для скрипки; и Прокофьев — очень многое, включая балет «Ромео и Джульетту», оперу «Игрок», фортепианные произведения. Очень разные композиторы, обоих очень люблю. Из нашего времени — Губайдулина (ну это просто детская любовь, ещё с музыки к советскому мультфильму «Маугли»), Слонимский, Десятников. Из совсем современников — Валерий Гаврилин, очень удачное сочетание народных и классических традиций. Из тех, с кем знаком лично, Антон Ровнер очень интересен (и как композитор, и как организатор вечеров «Музыкальные мосты» и других событий).

 

 

Державин, Тютчев, затем Мандельштам, Хлебников, Ближе по времени — Пастернак, Тарковский. Конечно, Бродский. И совсем близко — Алексей Ильичёв (которого знал лично, мы дружили). Иван Жданов, Юрий Казарин, Людмила Вязмитинова. И сегодня — Сергей Гандлевский, Леонид Костюков, Вячеслав Куприянов, Надя Делаланд, Валерия Исмиева, питерские Вадим Пугач, Нина Савушкина. Каждого из этих поэтов я люблю за очень разное, но все они создают целый мир — своим способом видеть этот мир, своим звуком, к которому хочется время от времени возвращаться. И тогда внутреннее пространство расширяется, и события и переживания своей жизни словно бы оказываются в другом измерении, благотворном для души. И мой внутренний критерий любви — когда я читаю и хочу знать это стихотворение наизусть, чтобы оно всегда было со мной. Это, конечно, далеко не полный список любимых поэтов.

Сергей Криницын (слева), Людмила Вязмитинова (справа). 
 

 

Державин, подобно Гайдну, изящным движением переходит от торжественности к шутке, с очаровательной простотой и лёгкостью. Для меня они очень похожи по мировосприятию. Можно слушать музыку Гайдна и одновременно читать Державина —  они составят чудесный тандем. Есть и ещё ассоциации — Пастернак и Прокофьев (воля к жизни - сквозь все преграды и ужасы этой жизни), Надя Делаланд и Жан-Батист Люлли (внешняя простота произведений, в которых красота жизни и смерти переходят друг в друга, перешагивая куда-то за пределы трагедии), стихи Валерии Исмиевой из книги «SEPTENDECIM» напоминают «Сюиту в старинном стиле» Шнитке (такое же бережное обращение к старинным и вечным темам, стилизация и затем продолжение темы в настоящее время и как бы сквозь время).

 

 

 

Опера Чайковского «Пиковая дама». Совершенно гениальная вещь, где соединились гений Пушкина с музыкальным гением Чайковского. Там есть глубина погружения в эпоху, которая при этом любуется предыдущей эпохой (герои оперы смотрят представление с пасторальными сценками, где поднимается та же тема, что и у них — тема выбора между любовью и богатством, и там происходит один выбор, а в их «реальной» ситуации — другой). Из конкретной истории масштаб вырастает до глубокого вопроса, который касается каждого: что такое наша жизнь? (ария Германа «Что наша жизнь? — Игра!») и безусловно гениальная музыка, несущая своё чисто музыкальное содержание. Сюиты И.С. Баха для виолончели. 24 каприччио для скрипки Паганини. И Баховская «Чакона», которую я слышал в разных исполнениях — каждый раз целая жизнь, человека или, может быть, далёкой звезды — прикасается к душе и уходит, оставляя чувство печали и счастья. И не уступающая ей по глубине и выразительности удивительная «Пассакалья», тоже произведение для скрипки соло, Бибера (современника Баха).

 

 

В возрасте 10 лет я сочинил пару пьес, но я их не помню. Они, конечно, исполнялись — но только в нашей квартире. А когда учился в музыкальном училище, написал пьесу для скрипки в сопровождении гитары, мы с другом-скрипачом исполнили её для моей девушки, она осталась довольна и даже впоследствии вышла за меня замуж. Пьеса эта не сохранилась, но, кажется, это к лучшему, она была очень подражательна тем композиторам, чьи джазовые баллады я тогда слушал.

Сейчас я только импровизирую, иногда в присутствии гостей или на мероприятиях, чаще всего это тибетская чаша в сопровождении голоса или бубен, это по сути медитации, звуковые и голосовые путешествия во внутренний мир. Есть несколько аудиозаписей с таких выступлений.

 

 

У меня чаще всего сначала возникает ритм, внутренняя музыка, речитатив без слов или с одним-двумя словами. Довольно часто это приходит ночью, я встаю и записываю два-три слова или строчку. Или я слышу в разговорной речи какой-то фрагмент, обрывок, фразу, которая как бы хочет продолжения. И оно не отвяжется, пока не запишешь. И стихотворение, и картина заканчиваются внезапно — вдруг оказывается, что оно готово и не подпускает к себе, разве что какое-то слово оказалось неточным, тогда я к нему возвращаюсь через какое-то время, читаю (вслух) — пробую на звук. Мои стихи рождаются из ритма, из музыки.

 

 

Я заметил, что довольно часто в моих стихах появляются птицы, этого я никак не могу объяснить. Выразить то, что хочет проявиться, прозвучать — кажется, это для меня главное. Иногда что-то происходит с другим человеком, меня это трогает, и я пишу, как если бы был этим человеком. Что-то, что больше моего обыденного сознания, с чем трудно согласиться, что можно вместить лишь расширившись через стихи или музыку. Иногда это прощание с кем-то, иногда — способ отправить звучащее письмо человеку или городу. Иногда это то же самое, что молитва, только своими словами.

 

 

В возрасте 13 лет я написал несколько трактатов в стихах. Я помню только их названия: «О книгах», «О друзьях», «О менуэте Боккерини». Эту тетрадку я благополучно потерял. В 16-17 лет писал бытовые трагические стихи, некоторые помню:

 

 

 

Мне кажется, Евгения очень точно отметила все эти особенности. И ещё я бы добавил попытку вырваться из документальности и из состояния — через обращение к мифу, к архетипу (или к Богу). Некоторые стихи возникли именно ради этого прыжка на другой уровень восприятия происходящего. Например:

 

 

О моей поэзии не очень часто пишут, возможно, по той причине, что много лет основной центр моего внимания был в целительской практике. Но в личном общении было много обратной связи, и мне всегда было интересно, как воспринимают мои стихи другие люди — и обычные читатели, и поэты. Есть отзывы в личной переписке, которые мне очень ценны. Например, отзыв Ирины Ниловой, учительницы литературы из Петрозаводского музыкального училища, которой я когда-то показывал свою тетрадку стихов. Когда жил в Питере, на собраниях ЛИТО Вячеслава Лейкина несколько раз Вадим Пугач обратил моё внимание на откровенные ляпы и промахи, это было очень ценно и полезно.

 

 

Мне нравится, когда сами собой вдруг соединяются реальность и миф, вот я описываю что-то простое, бытовое и вдруг оно оживает — и я пишу и удивляюсь тому, что пишу. Когда получается музыка, которая течёт сквозь слова. Словно из зерна вырастает то, что было спрятано. Если я вижу какое-то самолюбование (в том числе в виде жалобы или безнадёжного уныния), это мне не нравится, стараюсь такое не читать и не включать в подборки.

 

Силлаботоника мне ближе, и мне нравится знать любимые стихи наизусть, а это с силлаботоникой легче получается. Нравятся ритмы и размеры, и в них игра внутренних ритмов и смыслов. Но это не жёстко, есть прекрасные верлибры, которые невозможно представить как-то по-другому, и среди моих стихов некоторые могут быть только верлибрами. Что больше удаётся — наверное, всё же силлаботоника. За исключением тех случаев, когда власть захватывают верлибры.

 

 

Сейчас самым любимым кажется это:

 

 

А самое удачное, наверное, то, что попало когда-то в учебники немецких студентов, изучающих русский язык: «Усталость как причина перемен…»

 

 

Да, «Из записок карандаша» — это моё. Началось, наверное, с того, что в возрасте 13-14 лет я вёл дневник, где записывал всё, что меня тогда волновало, и о чём не с кем было поговорить (в то время моими любимыми писателями были Диккенс и Брэдбери). Потом, в период с 23 до 27 лет, я периодически писал прозу, в основном она вырастала из откровенных или несколько завуалированных дневниковых текстов, лирическое или ироническое осмысление своих переживаний, состояний, жизненных событий. Два моих рассказа, «Серенада» и «Прямая речь», вошли в совместный сборник питерских авторов «Как бы проза», названного так по рассказу Алексея Ильичёва, идея сборника была моя, он вышел в 1996 г. В последующие годы я писал в прозе только планы своих телесных и прочих семинаров, размышления и комментарии к звуковой и целительской практике, из которых выросли две книги; «Настройка сознания и тела» и «Звучащее тело», там описано моё понимание такой работы, приведены некоторые примеры из практики и приведены упражнения (с рисунками). Кроме того, хочу здесь упомянуть, что в этом году у меня вышла книга рисунков «Графический дневник», которая, по внутренним ощущениям, является прямым потомком моей дневниковой прозы.

 

Спасибо за откровенные и исчерпывающие ответы!