Расстрелянный поэт

В первый же приезд в Крым в 1964-м мы остановились в Алупке. Там познакомились с ребятами из Театрального, с живописцами и скульпторами. Центром нашего притяжения стала мастерская уже немолодого по нашим тогдашним меркам художника Якова Александровича Басова, вернувшегося в родной Крым после того, как его творческая судьба успешно сложилась в Ленинграде. К нему летом на отдых приезжала приемная дочь, очаровательная Ирина. Ее родным отцом был известный в свое время поэт Борис Корнилов. Ирина Басова по праву считалась звездой Алупки 1960-х. Но перед тем, как перейти к разговору о ней, стоит рассказать об ее отцах – Корнилове и Басове. Личности обоих повлияли не только на Ирину, но и на многих представителей нашего поколения.

Начнем с Бориса Петровича Корнилова, родившегося в 1907-м в небольшом селе Семеновского уезда Нижегородской губернии. В XVIII-XIX веках этот уезд оказался центром старообрядчества, приверженцы которого, скрываясь от преследований, находили приют в глухих лесах Заволжья. Да и сам уездный городок Семенов был основан веком ранее как поселение старообрядцев. Родители будущего поэта выбились в сельские учителя, но происходили из крестьян. Поэтому быт в доме Корниловых по своему укладу оставался крестьянским. Возможно, в чем-то и староверческим. Маленький Боря впитывал крестьянский уклад жизни с ранних лет, а потому даже в поздних «городских» стихах поэта отчетливо чувствуется особая атмосфера былой Руси.

Когда Корнилову исполнилась пятнадцать, его семья переехала в Семенов. Советский строй уверенно шагал по стране, и в 1922-м это был уже не старообрядческий город. Юный Борис, окончив школу, работал инструктором уездного комитета комсомола, писал стихи для стенгазет, а впервые появился в печати со стихотворением «На моря» в нижегородской газете «Молодая рать» в апреле 1925-го.

Как огонь жгут слова:

– «На моря!»

Словно вихорь повсюду несется:

– Гей, братва Октября,

Пусть повсюду волна разольется!..

Как отмечала редакция, Корнилов написал эти стихи по заказу комсомольской газеты ко дню выхода Красного Флота в море «для летнего практического плавания». Таким образом, идея соцзаказа на творчество явно не отвергалась молодым поэтом. Уже летом 1925-го Корнилов подал заявление в комитет комсомола с просьбой «откомандировать его в институт журналистики или в какую-нибудь литературную школу». Просьбу удовлетворили, и в конце 1925-го Борис Петрович был направлен в Ленинград. Корнилов надеялся показать свои стихи Сергею Есенину, который был одним из его кумиров, но опоздал: 28 декабря певца крестьянского мира не стало.

Хуже того, в Ленинграде, куда прибыл Борис Петрович, со всех сторон громили «есенинщину». Но вопреки всему, именно тогда у Корнилова родились строки, близкие и к его прежней жизни, и к творчеству Есенина:

Ты не уйдешь, моя сосновая,

Моя любимая страна!

Когда-нибудь, но буду снова я

Бросать на землю семена.

Когда хозяйки хлопнут ставнями

И отдых скрюченным рукам,

Я расскажу про город каменный

Седым, угрюмым старикам.

Познаю вновь любовь вечернюю,

Уйдя из гула голосов

В Нижегородскую губернию,

В разбег Семеновских лесов.

Эти свои стихи Борис Корнилов не побоялся представить в феврале 1926-го, впервые оказавшись на собрании молодежной литературной группы «Смена», руководимой Виссарионом Саяновым, авторитетным в ту пору писателем, получившим в 1949-м Сталинскую премию.

Провинциальные, казалось бы, стихи Корнилова произвели большое впечатление. Его приняли в литгруппу и вскоре о нем говорили как об одном из самых талантливых молодых поэтов советской России.

Именно в «Смене» Борис Петрович встретил шестнадцатилетнюю Ольгу Берггольц, которая, как и он, развивала свой талант под руководством Саянова. В 1928-м, когда Ольге Федоровне исполнилось восемнадцать, молодые люди поженились. В том же году вышла первая книга стихов поэта «Молодость», а 13 октября родилась их дочь Ирина.

Все ладилось у Бориса Корнилова в счастливом 1928-м, но, увы, дальнейшая его судьба стала «полетом Икара».

К 1930 году Борис Петрович уже почти год не жил с Ольгой Берггольц. То ли два больших поэта не сошлись характерами, то ли свою роль сыграли банальные трудности первого года после рождения ребенка (где-то читал, что многие браки распадаются как раз в этот период, хотя сам я этот этап жизни миновал благополучно) – возможно, объединились обе причины.

И вот на конференции Ленинградской ассоциации пролетарских писателей некий товарищ Егоров с завода «Красный судостроитель» заявил: в последнее время Корнилов «стал писать стихи с кулацким налетом». Подобное в ту пору обсуждалось вполне всерьез, но еще не было обязательным приговором. Поэтому Ольга Берргольц, официально остававшаяся женой поэта, не то что поддержала обвинение, но высказалась, что Корнилов «еще не созрел для коммунизма». И в этом была, возможно, лишь обида матери, брошенной с дочкой на руках, тем более в дальнейшем – даже в чекистских застенках – Ольга Федоровна держалась с невероятным мужеством и многое сделала для защиты и увековечения памяти бывшего мужа.

Присутствовавшая на той самой конференции юная Людмила Борнштейн разглядела в Борисе Корнилове героя, бросившего вызов толпе.

«То ли натиск его был так стремителен, то ли моему детскому воображению импонировало быть женой поэта, но события развернулись молниеносно, – вспоминала Людмила Григорьевна. – Я сбежала из дома, где “старорежимные” и “ограниченные” родители мечтали, что их дочь, закончив школу, поступит в университет, и совсем не разделяли моего восторженного отношения к прозаически бедно одетому человеку лет на десять старше меня. А тут еще семейная жизнь Корнилова лопнула от “политических разногласий” – и я стала его женой».

Из Ленинградской ассоциации пролетарских писателей Бориса Петровича исключили. Но это не помешало выходу в 1931-м двух его сборников: «Первая книга. Стихотворения 1927-1931» (свой дебютный сборник «Молодость» к тому моменту поэт считал незрелым, потому так и озаглавил новое издание) и «Все мои приятели».

Более того, 7 ноября 1932-го (аккурат к пятнадцатой годовщине революции) на советские киноэкраны вышел фильм «Встречный», который рассказывал о трудовой доблести ленинградских рабочих, выполнивших встречный план. Музыкальным лейтмотивом картины стала «Песня о встречном» Дмитрия Шостаковича на слова Бориса Корнилова. И вся страна запела:

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Веселому пенью гудка?

Впоследствии, когда поэт был репрессирован и расстрелян, песня продолжала звучать по всему Союзу – в титрах указывалось: «слова народные». Я услышал эту песню еще в детстве. Мое поколение любило ее – за искренность, конечно, а не за выполнение встречных планов! И в этом была наша внутренняя связь с творчеством Корнилова, который погиб еще до моего рождения и появления на свет моих сверстников. Тем важнее для молодых людей из нашей компании стало знакомство с дочерью поэта.

Вернемся к строкам о прекрасной «кудрявой», которая почему-то не сразу обрадовалась веселому пенью гудка. Этот образ почти наверняка был вдохновлен Людмилой Борнштейн (к слову, она не стремилась сохранить девичью фамилию, но ее брак с Борисом Петровичем не был официальным, да и с Ольгой Берггольц он развелся, по ряду сведений, вовсе не в 1930-м, а только в 1933 году).

Ты влетаешь сплошною бурею,
песня вкатывает, звеня,
      восемнадцатилетней дурью
              пахнет в комнате у меня. От напасти такой помилуй –
что за девочка: бровь дугой,
руки – крюки,
     зовут Людмилой,
    разумеется – дорогой.[1]

Прохлада утра была знакома «кудрявой» не понаслышке. О первых порах жизни с Корниловым Людмила Григорьевна вспоминала:

«Наша комната была особой, маленькой, за кухней, без печки. Не согревали десятки примусов, шипящих на кухне, и обильные сплетни писательских жен, которые были слышны в нашей комнате. Мерзли мы в ней стоически».

Впрочем, вся страна тогда жила трудно. Но в 1932-м Борис с Людмилой получили новую комнату на Фонарном переулке – большую и с печкой, хотя практически без мебели. Однако здесь было уже с чего начинать. Беда в том, что у Корнилова, и прежде не отличавшегося воздержанностью, усугубилось пристрастие к спиртному.

«Плохо было тогда с продуктами, да и от чрезмерной занятости поэзией не хотелось готовить, – вспоминала Людмила Григорьевна. – Тогда сдавали продуктовые карточки в столовые, мы же сдали свои в пивную. И по утрам помню себя сонную, сидевшую за ледяным мраморным столиком пивной, жующую холодный бутерброд с яйцом и килькой и запивающую это холодным пивом. Корнилова же такой завтрак вполне устраивал. Особенно нравилось “прикрепление” к пивной».

Тем не менее в 1933-м вышла новая поэма Корнилова «Триполье», посвященная памяти бойцов, погибших при подавлении антибольшевистского восстания (Трипольской трагедии 1919-го). Она не только закрепила широкую славу Бориса Петровича, но и поставила его в один ряд с виднейшими советскими мэтрами того времени. В 1934-м один из большевистских лидеров Николай Бухарин назвал Корнилова «надеждой советской лирики» и пригласил работать в «Известиях» – вместо Демьяна Бедного. А в 1935-м поэму Корнилова «Моя Африка», повествующую о семи сенегальцах, сражавшихся в составе красноармейского отряда в гражданскую войну с белогвардейцами, упомянул французский классик Ромен Роллан в статье «Европейский дух»: он привел поэму как важный довод в дискуссии о будущем интернационализме трудящихся планеты. Публикация была перепечатана в газете «Правда».

Это стало несомненным успехом. Но три его последующие поэмы («Последний день Кирова», «Начала земли» и «Самсон») показались критикам и читателям скорее вымученными и декларативными. А в марте 1936-го в возрасте семи лет умерла от осложнений после ангины Ирина, дочь поэта и Ольги Берггольц. Подозреваю, что для нее Борис Петрович было скорее плохим, чем хорошим отцом. И все-таки, мне кажется, он ее любил. Иначе почему потом вторая жена Корнилова Людмила Борнштейн назвала бы их дочь тем же именем? Вероятно, по его настоянию.

Далее Борис Петрович ударяется в пьянство и дебоши. В октябре 1936-го его за это исключают из Союза советских писателей и практически перестают печатать.

Тем не менее в январе 1937-го в журнале «Литературный современник» вышел цикл стихов Корнилова о Пушкине. Известный литературовед и критик Лев Аннинский отмечал: «Пушкин в этих стихах увиден типично корниловским взором. Веселый, задорный, кудрявый, повеса и биллиардист, бретёр, забияка, юбочник, безобразник, – он пьет вино, ест балыки, дерется плеткой, стреляет хлебом в потолок, въезжает верхом прямо на крыльцо, озорничает, потом, напившись, плачет… Но изобразив Пушкина упрощенно, Корнилов тем не менее испытал на себе его мощное влияние, он воспринял в пушкинской поэзии и впервые сознал сам какое-то глубинное, светлое и гармоническое начало жизни; подспудное влияние пушкинского гения вдруг ощутилось в самой структуре корниловского мышления – так, словно потаеннейшие основания его поэзии вдруг пошатнулись и стали обновляться… Пушкин словно открыл в Корнилове возможность принципиально иной поэзии: поэзии гармонической, духовной, поэзии осознанного единства с миром».

Возможно, это было началом нового этапа в творчестве поэта, которое подняло бы его на еще более высокий уровень – к вершинам советской поэзии. Но 27 ноября 1937-го по ложному обвинению Корнилова арестовали в Ленинграде. Полагаю, исследователи упрощали, утверждая, что причиной репрессий, обрушившихся на поэта, стали зависть коллег по литературному цеху и его несдержанное поведение. При этом обычно упоминалось невинное стихотворение «Елка», представленное критиком Николаем Лесючевским (впоследствии главным редактором, председателем правления и директором издательства «Советский писатель») в экспертизе для соответствующих органов как полное враждебных, «издевательских над советской жизнью» и даже контрреволюционных мотивов, которые автор «стремится… протащить их... под маской воспевания природы».

Все так и было. Но, думаю, роковую роль сыграла скорее близость Корнилова к Николаю Бухарину, тоже впоследствии репрессированному. И нельзя не согласиться со словами дочери поэта Ирины Корниловой-Басовой:

«Лесючевский, собственно, сформулировал все то, что повторяли и на процессе Бродского. Борис Корнилов, как позже Бродский, не подходил системе. Поэтому его и убрали. Не свой человек – и всё! А какой он поэт – это никого не интересовало совершенно! Те, что допрашивали и пытали, кто судил и расстреливал, стихов не читали! Им было плевать: выдающийся – не выдающийся Корнилов поэт. Им нужны были враги народа, нужны были “цифры” – работала адская машина…»

В этой адской машине и сгинул большой поэт Корнилов. Его жена Людмила в момент ареста мужа была беременна. К моменту расстрела Бориса Петровича – 20 февраля 1938 года – родила. Но их дочь Ирина никогда не видела отца живым. И даже узнала о том, что Корнилов был ее отцом, только в 1960-м. Но об этом в следующих очерках.

В заключение хочу напомнить читателю корниловскую «Качку на Каспийском море», ведь качка – вся его жизнь:

Нас не так на земле качало, нас
мотало кругом во мгле –
качка в море берет начало,
а бесчинствуют на земле.

Нас качало в казачьих седлах,
только стыла по жилам кровь,
мы любили девчонок подлых –
нас укачивала любовь.

Водка, что ли, еще?
И водка –
спирт горячий,
зеленый, злой, –
нас качало в пирушках вот как –
с боку на бок
и с ног долой…

Стынет соль
девятого пота
на протравленной коже спины,
и качает меня работа
лучше спирта
и лучше войны.

Мы знали тогда лишь несколько измененный и упрощенный текст, разбитную туристскую песенку, спетую Визбором: «От Махачкалы до Баку / Луны плавают на боку. / И, качаясь, бегут валы / От Баку до Махачкалы», эдакую лайт-версию, в которой, например, «девчонок подлых» заменено на «девчонок гордых» и так далее.  Ну что ж, и за это ему спасибо.

[1] Стихотворение «Подруга» (1931).