Незабвенная

Исследователи, наблюдатели, читатели, да и сами авторы нескончаемо спорят о дилемме, о знаковом для искусства противостоянии: ПРАВДА = ВЫДУМКА. Эта тревожащая воображение дихотомия не вчера родилась. Соотношение внутри произведения искусства, правды (документальности, подлинности) и выдумки (фантазии) существует реально, и существует уже тысячелетия. Мы, воспитанные на доверии к документалистике, привыкли верить написанному (запечатленному). А если текст предстает перед читателем как чистой воды fiction, склонны воспринять его как момент развлечения, отдохновения, интеллектуального либо эмоционального наслаждения, но не сопереживания. Из этого негласного правила есть исключения — они касаются гениальной литературы; мы знаем, что трагедии Шекспира "Ромео и Джульетта", "Хроники времен Генриха Шестого", "Ричард Третий", "Юлий Цезарь" и другие были написаны с использованием документальной (исторической) сюжетики, но нас в них потрясает не их историческая правдоподобность, а высокий полет мысли и жаркий накал образов.

Однако в пространстве литературы есть произведения, за которые автор сполна платит собственной жизнью, а читатель, погружаясь в подобный текст, понимает: он написан не столь буквами, сколь кровью, дыханием, слезами, болью и радостью. Всем пережитым. ЛЮБОВЬЮ. И такой текст трудно назвать биографическим, ибо биография тут укладывается в законы избранного писателем жанра; трудно назвать дневниковым, хотя структура дневника откровенно проявляется в романной иерархии, — такая проза обретает свою ритмику, свой художественный темп, свою композицию, основанную на почти репортажных контрастах подлинного бытия… и в то же самое время это бесспорное художество, это несомненное искусство — уникальный автофикшн, который становится вербальным памятником событиям и людям.

В случае Бориса Гриненко это — памятник одному человеку. Невероятно, нежно любимому. Незабываемому. И в изображении пережитого, вместе пройденного нет ничего застывшего, мемориального: каждый запечатленный миг живет и трепещет, а между понятиями "жизнь" и "искусство" ставится торжествующий знак равенства. Поэтому роман Бориса Гриненко "Признание в любви" — дерзкая попытка стереть самомалейшие грани между жизнью (случившейся, произошедшей, осуществленной и овеществленной) и искусством: чистой поэзией. Жизнь становится словом, Логосом, превращается в свой вербальный эквивалент, а поэзия обращается в судьбу, и на вершинах земного чувства Логос и Фатум соединяются. Так появляется книга, к которой будут обращаться — на протяжении ее жизни в культуре — иные жизни, иные судьбы, иные люди. Так замкнется соборный круг.

"(...) Солнце играло радугами на мелкой ряби, славили начало дня птицы, вдали сияла громада пассажирского лайнера, но отсюда он казался маленькой игрушкой. Красота, как симфония, льется и льется. Мы стоим неподвижно и любуемся, любуемся. Странно: внутри не расслабилось, а напряглось: всё есть, но чего-то не хватает, сами не знаем чего. Разве можно уйти, не дождавшись окончания, последнего мазка в этой картине жизни, пока не услышим последний аккорд? И вдруг вот оно, чудо, — мы его видим. К нам, почти касаясь валунов, летят птицы, плавно колышутся большие белые крылья... лебеди — сказка. От неожиданности мы на мгновение застыли, потом присели, чтобы не мешать им сесть рядом на воду. Но, наверное, опоздали — и они пролетели мимо, только волосы у Иры колыхались в такт взмахам крыльев. (...)".

Жизнь тоже крылата: пролетает в небесах времени, над землей и домом, над родными и далекими, над суждённым и несбывшимся. Но то, что сбылось, свято.

Что такое жизнь? Нельзя не вспомнить одно из высказываний Бетховена времен Разговорных тетрадей, времен полной глухоты композитора: "Что такое жизнь? Трагедия. Ура!" — Ромен Роллан процитировал знаменитую бетховенскую фразу в эпическом романе "Жан-Кристоф". Глухой музыкант слышал великую музыку внутри себя. На одном полюсе жизни — потрясения, боль, горе, отчаяние; на другом — величайшая радость, праздник, апофеоз счастья. И жизнь не только сгусток фундаментальных контрастов… это еще и узоры разноликой мозаики, где мозаичность судьбы выстилает как тьмой, так и звездами гигантский купол нашей памяти. А память художника так устроена, что именно из кусочков цветной смальты всего сущего, из разнообразных эпизодов, случаев, мелочей, ярких или скромных подробностей он, мастер, автор, на необъятном поле памяти выкладывает мозаику: картину СВОЕГО мира, и в центре — фигура любви.

Его единственной любви.

Не каждого Бог награждает большою любовью. В случае с Борисом Гриненко звезды счастливо сошлись: ему была послана судьбоносная большая любовь. Она была у него и отнята неумолимым Роком, древним казнящим Ананке. А он, художник, нашел в себе силы воссоздать пережитое в произведении — в книге, где каждое слово оплачено высоким чувством и оплакано живыми слезами.

"(...) Бешено бьется ее сердце. Обнимает меня за шею, сумка падает. Поддерживаю ее за талию и кружу, кружу. Смотрю в счастливые глаза, за ними мелькают и мелькают дома, огни, люди. Пусть мелькают, в самом деле, ведь не важно, что за ними, главное — что в них.

— Разве можно так бежать?

— Нужно, я всегда к тебе бегу.

— Сердце выскочит.

— Оно давно у тебя. (...)".

И удивительное дело! Сам стиль повествования лишен высокопарности и пафоса. И не лишен улыбки. Тепла. Доверительности и доверчивости. Согласитесь, в век, наступивший после торжества постмодерна, в век всевластного воцарения колкой иронии, привычной насмешки и откровенных фейков, такое межстрочное, надтекстовое тепло более чем оригинально: многие от него отвыкли, а то и не знают, что это такое. А русская литература всегда была литературой сердца, и Борис Гриненко в романе "Признание в любви" идет именно этим, благородным, сердечным, со-чувственным путем. Где бы ни находились герои книги, Ирина и Борис, — в России, в Испании, в Греции, во Франции, — они протягивают друг другу руки и жизни, глаза и сердца. Возлюбленным принадлежит вся земля.

"(...) Зато потом была Сена, теплоход. Мы, конечно, с вином, — предупреждаю я его вопрос. Перед этим были Гранд-опера, где наш Шагал, «Мулен Руж», да много чего ещt. И вот радуга огней берега и Эйфелевой башни переводит вечер в ночь. Свет играет с рябью на воде, с нами играют ароматы духов и кухни. Духи просят посмотреть кто, запах с кухни заставляет попробовать — что. С плывущих навстречу судов аккордеон напоминает, где мы находимся. За столиками веселье, но не как у нас, а спокойное. Обычный для французов вечер, а для нас — праздник, на который пригласил Хемингуэй. Мы вернулись туда, где давно-давно не были, всё ведь знакомо. Когда мечтаешь и почти не надеешься, что это сбудется, а оно вдруг свершилось, тогда в лицах, сидящих рядом, узнаtшь близких. Вот сидит задумчивый, точно — он; вот засмеялась, ведь это же — она. Да, это они и есть — герои книг, фильмов. Нас окружила теплота памяти. (...)".

Итак, автор в романе равен герою. Очень скоро мы понимаем: это не художественный прием высказывания от первого лица, но настоящий голос настоящего человека. И, как только мы это понимаем, оказываемся в плену этих людей, этой судьбы, этой любви. Упоминание о любви вынесено в название книги: мы ждем на страницах именно ее. А она, внутри сюжета, показана в прямом и трагическом противостоянии смерти.

Любовью переслоено, пропитано ожидание смерти, пронизана великая надежда на жизнь во что бы то ни стало, на жизнь вопреки всему. И мы тоже надеемся на это вместе с героем-автором. И вместе с ним страдаем, любим, вспоминаем, боремся. Вот оно, испытание! Дуал Эрос-Танатос — один из архетипических дуалов в культуре и движении всей земной цивилизации. Эта роковая формула бытия извечно командует биосферой, диктует человеку законы социального устройства; в сопротивлении ей и в смиренно-философском принятии ее и заключается тайна работы человеческого духа.

Герой встречает женщину-судьбу… да, на работе. Если мы мысленно произведем вертикальный срез романа, станет ясно: автор показывает разнообразные стороны жизни, смело сталкивая быт и бытие, простое и сложное, веселое и лирическое, и это есть философия запечатленной, непредсказуемой пестроты жизни… Тоже своеобразная мозаичность, и надо отдать должное Борису Гриненко: он не боится изображать простые, обыденные вещи в соседстве с положениями высокого чувства, глубокого, таинственного размышления... Не боится живописать молчание, тишину как высшее проявление несказуемости, необъяснимости любви.

"(...) Стоим, молчим, друг на друга не смотрим, глядим в окно. Там рокочет море, волны поднимаются у берега и с шумом на него набрасываются, спешат унести мою, захваченную с собой, «пену дней». Как много набралось ненужных встреч — за один раз не убрать. Стараются унести всё в глубину прошлых лет. Не задумывался раньше, сколько там было никчемного. Волны шумят, что-то говорят... Мы всё молчим, стесняемся открыть свои тайны. Прилетела со мной, а я боюсь спугнуть то, что спустилось к нам, — вдруг улетит. Боюсь не то что коснуться — слово сказать. (...)".

Так называемый служебный роман?.. Многие вспомнят знаменитый фильм Эльдара Рязанова с таким же названием. Но ведь работа — это не просто точка приложения твоих сил, это еще и круг общения. И, если вдуматься в слова Антуана де Сент-Экзюпери, который говорил о "роскоши человеческого общения", можно вообразить, что любая человеческая общность, цеховая ли, профессиональная, дружеская ли, есть первая ступень к пониманию, а понимание ведет к любви: так человек поднимается по небесной "лестнице Иакова" — чувственное и душевное единение перерастает в совместное биение сердец, в родственную ритмику дыхания, улыбки, поцелуя, объятия. Так в недрах сообщества рождается интимная тайна двоих. Разумеется, далеко не у всех.

А Танатос — вот он, рядом. Автор дает нам увидеть его, ощутить, понять, ужаснуться ему, испытать буквально с начальных страниц романа. Герой, отправленный в командировку, оказывается в самолете, который внезапно начинает падать. Ассоциация с каждой конкретной человеческой судьбой выстраивается прямая. Все мы летим внутри жизни. И вот она вдруг становится падающим самолетом. Герой претерпевает неожиданное страдание, которое в данном случае есть великий страх перед близким небытием. Он уже прощается с жизнью, с близкими... И так же, как люди, пережившие клиническую смерть и воскресли, герой своеобразно воскресает духом после пережитого в самолете. Эта моральная закалка, это укрепление дает ему силы пережить в дальнейшем буйство природных стихий, поддержать людей, подвергающихся опасности, а главное — быть рядом с любимой в самые тяжелые дни ее жизни. Испытание катастрофой может оказаться непосильным для человека. Но и он, Борис, и она, Ирина, его любимая, — оба показаны в романе как сильные люди. Любовь изображена не посредством сентиментальных красок и штрихов, а точными и единственными словами:

"(...) Целую. Губы стали теплее, но соленые.

— Не приезжай рано, выспись. Ты устал.

— Я устал? Тебе лечиться, тебе и высыпаться.

— Постараюсь.

Оборачиваюсь в дверях, поднимаю руки, сжимаю ладони — «мы вместе». Вижу, шепчет: «Такси», киваю. Врач доводит до служебного лифта, стоит, пока не закроются двери. Понимает, что я вернусь. В ушах набат: «Не оставляй меня». Разве можно уходить, если любишь? Любовь — это прежде всего ответственность. (...)".

Любовь и жизнь в романе постепенно становятся синонимами. Более того: само существование Ирины становится для Бориса необходимым условием жизни. Их совместной жизни, но больше всего — жизни ее, драгоценной, неповторимой. И это не только он, любящий, не может надышаться любимой: он дарит ей себя, "чтобы она могла дышать".

И это общее свободное, счастливое дыхание месяц за месяцем, год за годом охватывает теплом всю землю, что раскрывается перед ними, радостно путешествующими! Таиланд... Венеция... Париж... Камбоджа... пещерная экзотическая Петра, где возлюбленные обвенчались в православном храме... Книга незаметно становится романом странствий, любовным травелогом, опять построенным на резких контрастах: вот землетрясение в Греции, вот улицы Питера, вот огромный, фантастический архитектурный цветок Барселоны, вот Адриатическое море в Хорватии, изумительный подарок их вольного кочевья по земле…

"(...) Ночь, стоим на балконе в маленькой гостинице, темно снаружи, светло внутри. Море слышно, но не видно: его закрывают деревья. Вдоль ствола поднимаются мерцающие искры, негаснущие искры костра жизни, — светлячки. На черном небе звезды ярче, Ирино созвездие кажется ближе. Хочется взять ее за руку и взлететь. Она улыбается, берет меня за руку и говорит: «Да». Берега́ здесь на любой вкус, предпочтение отдаем небольшой бухте. Солнце готовится выйти из-за гор; навстречу ему по шоссе торопятся редкие мигающие огни — любители первыми встретить день. На одиноком валуне топчется в нетерпении чайка. Ира в небе и в море — в своей стихии, в созвездии Рыбы. (...)".

Сколько в подлунном мире прошло по лику земли любящих, любимых... сколько еще пройдет... А в этой удивительной книге изображена любовь, которая не только дарит счастье вблизи, но стирает между супругами расстояния. Борис и Ирина прекрасно чувствуют, что происходит с каждым, где бы тот, другой, ни находился. Это тончайшее чувствование — прерогатива подлинной, большой любви.

Жизнь соткана не только из радости, но и из неизбывной печали тоже. И мы изначально готовы к печали, на каком бы перекрестке она нас не поджидала. Художник склонен подчас опоэтизировать самоё скорбь, он предвкушает печаль и боль даже в самой сердцевине безоблачного счастья. Мы знаем, что так устроен мир. Всё исчезает, всё уходит навек. Как было начертано внутри знаменитого кольца библейского царя Соломона: ВСЁ ПРОХОДИТ. Время пытается безжалостно стереть нашу память, ее вехи, ее ярчайшие огни. И только автор, художник, сиречь горячо бьющееся, любящее сердце, в силах оставить эти огненные письмена современникам и потомкам.

"(...) Когда любят, то не могут не думать: «Кто-то из нас уйдет раньше?» У меня такой вопрос не возникает. Представил, что вот так повезет меня настоящий Харон, а Ира останется на берегу. Мне от этого не грустно, только жаль Иру: как будет одна? Смотрю на нее — в ответ улыбается, у нее таких мыслей не может быть. (...)".

Борис Гриненко — поэт; этим всё сказано. Поэт может ТАК любить. Поэт может ТАК помнить. И только поэт может укладывать вербальную ткань, прозаическую словесную материю в целый свод высказываний, близких и к афористике, и к сакральным положениям исповеди, и к утонченному верлибру. Любой гармонично структурированный текст, тем более напрямую связанный с романтическим нарративом, претендует на тайную или явную поэтичность, скрытую в самом плавном течении прозы. Но автору подчас этого мало, и он время от времени смело обращается к откровенной стихотворной форме как к естественному выражению чувств. Особенно впечатляет (и даже ранит...) короткое стихотворение, поставленное эпиграфом к главе "Крик души" — своеобразный лаконичный реквием в память ушедшей любимой жены:

"(...) Она ушла

безликим утром,

В изгибе

полноводных рек,

Глаза закрылись

перламутром

прозрачных век.

Она ушла.

Мне не заменит

Её ни Бог,

ни человек".

Одни из самых пронзительных, проникновенных страниц книги — страницы подробно изображенного мира больниц, мира излечений и неизлечимости, мира операций, благополучных и безнадежных, мира боли и скорби, где от Бориса медленно и неотвратимо уходит Ирина. Память сохраняет всё. Память пытается сохранить, охранить уходящий возлюбленный Мир родного человека. Автор-герой рассказывает, что помнит из этих страшных дней, а помнит он ВСЁ: впечатление, что по часам и даже по минутам. Все мгновения боли и прощания — в его сердце, а сердце становится громадной увеличительной линзой, сквозь которую прекрасно просматривается вся прежняя жизнь: прежние радости, путешествия, праздники, объятия, открытия.

И вот они, сокровища памяти, рядом с настоящей неисцелимой болью. Этот прием контраста — прежнего счастья и нынешнего беспредельного горя — так безжалостен и так единствен в книге, что хочется кричать от безысходности: ведь герой, при всей его великой надежде на счастливый исход болезни, всё знает. Знает и сама Ирина, когда в последнем выдохе посылает любимому последнее "прости"...

"(...) Руки продолжают удерживать ее тело, я пытаюсь согреть его своим теплом. Как и раньше. Я с ней, и она со мной. Мы всё равно вместе. А если я не ушел, если это я? Мы должны быть там, рядом. Боже, Ты же есть — возьми меня к ней. Господи, она не может быть одна, без меня! Не может, я Тебе говорю! Ты же знаешь, Господи! Где Ты?! Я молю Тебя, Господи, возьми меня... возьми. (...)".

Когда уходит бесконечно любимый человек, хочется покинуть этот мир вместе с ним. Потом, позже, находятся новые силы: жить, помнить, любить. Обращать любовь в новую вечность: в книгу, музыку, песню, стихотворение, светящиеся звездными огнями краски.

***

Перед нами правда, ставшая искусством, — и искусство, до дна перелитое в правду. Как можно назвать это «Признание в любви»? Поэзией? Истиной? Дневником, написанным кровью сердца? Исповедью? Романом? Воспоминанием? Посвящением? У этой книги нет жанра: её жанр — сама жизнь. Жизнь, которая теперь станет достоянием многих. И беспечно-счастливых влюбленных; и тех, кто прошел чрез адовы врата Танатоса, чтобы никогда более не забыть единственную любовь свою. И тех, кто только мечтает о такой любви. И тех, чье сердце будет биться в унисон с сердцем поэта, отпустившего на волю, как песню, крылатые стихи:

"(...) Судьба слепа, ведет по краю,

Мгновений дождь смывает вниз.

Иду к тебе и понимаю:

Длинней дороги не бывает,

Чем мне оставленная жизнь".

Борис Гриненко написал книгу, которая, возможно явится для иных путеводной звездой, для иных — утешением в великой печали расставания, а для всех нас — свидетельством вечности истинной любви, для которой нет ни времени, ни смерти, ни забвения.

автор Елена Крюкова