Вероника Воронина: «Лучшие рассказы навеяны именно фольклором, мифами и легендами»

 

Владимир, спасибо за интересный вопрос. Писала я с детства. Другое дело, что по ряду причин очень надолго пришлось отложить это в сторону. Так что несколько лет назад я начинала снова — почти с нуля. В общем, получился не столько кульбит, сколько спираль. Мое образование — психолог-консультант — это не высшее образование, а дополнительное. Много лет — еще со времён журфака — я так или иначе интересовалась психологией, читала книги, ходила на семинары и тренинги. Вот в какой-то момент даже пошла учиться. Но долго моя психологическая карьера не продлилась — сейчас я считаю, что все это было необходимой частью взросления меня как писателя. Психология, безусловно, очень помогает в работе над текстами. Что касается Института этнографии и антропологии РАН, тогда речь шла о локальном сотрудничестве в рамках узкой темы, связанной с исследованием базового шаманизма — базовых шаманских техник, освобождённых от культурно-социального контекста. Этот подход был разработан американским антропологом Майклом Харнером. Иногда базовый шаманизм называют неошаманизмом. Но это не совсем точно. Базовый шаманизм был темой, которая интересовала меня на протяжении нескольких лет. В рамках того исследования я и познакомилась с Валентиной Ивановной Харитоновой, ведущим советским и российским этнологом и антропологом из ИЭА РАН, договорилась с ней о сотрудничестве и сделала три доклада. Было невероятно интересно и полезно с точки зрения опыта. В том числе и с писательской точки зрения. Я вообще очень люблю погружаться в мифы, народные сказки, предания, особенности и верования разных культур. Это бывает невероятно красиво — то, как мифологическое мышление выстраивает мир вокруг себя. В этом есть своя поэзия, глубина и сила. И глубинная правда — у каждого своя. Возвращаясь к теме образования — у меня и диплом на журфаке был «неправильный»: не про журналистику, а про фольклор — исследование представлений об оборотнях в славянском язычестве. И как только мне утвердили такую тему?! Все это — психология и интерес к фольклору и этнографии — в итоге сплетается в единое целое в моих текстах. Надеюсь, что сплетается. Потому что многие из моих рассказов написаны в жанре магического реализма.

 

Совсем. Как я уже говорила, это был короткий опыт междисциплинарного исследования.

 

 

Именно журналистом я так никогда и не работала. Не считая детсадовского опыта: некоторое время издавала свою газету. Разумеется, она называлась «Искра»! У меня, как главного редактора, даже была парочка литературных рабов. Шутки шутками, но, к сожалению, с журфаковских лет я забыла уже слишком много того, что стоило бы помнить. Так что тут, увы, почти нулевое воздействие. А психология определенно помогает. Погружаться глубже, лучше понимать своих персонажей и себя — в том, что, как и о чем я пишу. Потому что я пишу не только магический реализм, но и психологическую прозу.

 

 

Много где. Из последнего — осенний семинар прозы Ольги Ильиничны Новиковой, заместителя завотделом прозы в «Новом мире». Этот семинар проходил в школе «Пишем на крыше». Ранее были две Мастерские АСПИР. В Мастерской того же Дениса Осокина я занималась аж три раза. И с удовольствием пошла бы снова. Он совершенно прекрасен. Для меня одна из главных причин ходить на семинары и Мастерские — атмосфера, новый взгляд, возможность получать обратную связь, вообще стимул и вдохновение писать. Потому что я пишу медленно, мало и тяжело. И очень неровно — есть хорошие тексты и есть совсем плохие, которые я не понимаю, как улучшить. У меня очень много начатого и брошенного, много идей, оставшихся невоплощенными. Не хватает внимания, сил, концентрации, понимания формы. Групповая энергия стимулирует писать и дописывать, дает новые идеи, форму. Все это помогает концентрироваться, фокусироваться на текстах, собирать в единое целое разрозненные фрагменты. Когда я пишу сама, я варюсь в собственном соку. А курсы и семинары — это свежая кровь. Я свои лучшие тексты пишу как раз на вдохновении, полученном на разных курсах, семинарах и Мастерских.

 

 

Знаете, Владимир, я, наверное, неправильный писатель. Мне первыми приходят в голову не Чехов, не другие прозаики, а опять же фольклористы. Борис Шергин, Степан Писахов, братья Гримм. Сказы Павла Бажова очень люблю и регулярно к ним возвращаюсь. Люблю также «Исторические корни волшебной сказки» Владимира Проппа, мифы и легенды разных народов, наши былины, «Слово о полку Игореве». Конкретно сейчас читаю «Русскую сказку» Проппа. Все это вместе выявляет удивительные переплетения. Например, вы знали, что Пушкинская «Сказка о рыбаке и рыбке» выросла из аналогичного сюжета, записанного братьями Гримм? Только там речь шла о рыбаке и камбале. Есть много сходных деталей, но у братьев Гримм волшебная рыбка — персонаж более выпуклый, интересный. Это заколдованный принц! Интересно, не правда ли? Но, к сожалению, старик из немецкой сказки так же погружен в собственные проблемы, как и наш, и относится к своему чудесному помощнику исключительно функционально: не задает никаких вопросов, только просит. Так что история заколдованного принца остается загадкой для читателя. Еще один интересный сюжет связан с серым волком, помогающим Ивану-царевичу. В европейских версиях этот волк также заколдован. У него есть отдельная арка, приводящая к расколдовыванию и воссоединению с семьей. Во всей этой архаике, мифах, преданиях есть чудесное архетипическое зерно, которое продолжает прорастать и в современности. Взять, к примеру, античных Плутона, бога подземного мира, и Харона, перевозчика душ умерших через реку мертвых. В ХХ веке американский астроном Клайв Томбо открыл планету Плутон. Позже один из ее спутников был назван Хароном. И когда НАСА в 2015 году запустили в сторону Плутона межпланетную станцию «Новые горизонты», они поместили на борт капсулу с прахом Томбо, а также две монеты. Как тут не вспомнить о древней традиции класть монеты умершему на глаза, чтобы было чем расплатиться с паромщиком за переправу. После пролета «Новых горизонтов» мимо Плутона область на нем была названа именем Томбо. И хотя космический аппарат полетел дальше, символически Томбо все-таки встретился со своим Плутоном. Обряд перехода в загробный мир совершился. Какое красивое переплетение мифа и жизни, не правда ли? ХХI век, люди отправляют сложнейшую технику в далекий космос. И при этом вот они, древние боги и верования, продолжают жить не только на звездных картах, но и в наших головах и поступках! А сложнейшая космическая миссия превращается в посмертное паломничество, выполнение обряда перехода из мира живых в мир мертвых. Что же касается моих собственных текстов, лучшие рассказы навеяны именно фольклором, мифами и легендами. Приведу конкретные примеры текстов, занимавших лауреатские места на конкурсах. В первую очередь это, конечно, «Госпожа зимних бурь», «Край земли, где гуси говорят с ушедшими», «Свивая обе полы сего времени», «Дождись меня, Илья», «Протянуть руку серому волку».

 

Самый-самый первый текст написала лет в шесть-семь. Это был не столько рассказ, сколько краткий пересказ, впечатлившего меня старого советского фильма «Россия молодая» — о Петре Первом. Написала о нем аж целую страничку крупными печатными буквами. Что-то вроде сочинения. И нарисовала картинку: Петр Первый на фоне восходящего солнца. Понятия не имею, что стало с этим рассказом. А насчет ясного понимания своего пути — я, кстати, до сих пор все время в себе сомневаюсь, себя перепроверяю. Комплекс самозванца не дремлет. Во многом именно для этого и нужны конкурсы и публикации — снова и снова доказывать в первую очередь самой себе, что я здесь не случайно.

 

 

Я совсем забыла, что до этого были и другие «выходы в люди» и публичные чтения — в рамках того же писательского клуба «Достоевский», одним из соучредителей которого я была. Другое дело, что опыт это небольшой. Так что «Дежурные чтения» были не совсем дебютным, но все-таки одним из первых «выходов в люди». Как решилась? Именно благодаря вам, Владимир. Если помните, прошлым летом мы встретились на одном из мероприятий, и вы меня как раз спросили, когда же будет мое выступление? Вот тогда-то я и задумалась. Но надо было еще созреть. Впечатления двойственные. С одной стороны, очень понравилась атмосфера вечера, камерность пространства. И то, что пришли только «свои». С другой стороны, я, конечно, самокритична. Всегда найдется к чему придраться. Кстати, недавно состоялись еще два выступления — в рамках литературного стендапа «Четвертая среда». Интересно сравнивать ощущения от разных пространств, разной аудитории. Там формат более динамичный, чем в «Дежурных чтениях», и это именно выступление, а не чтение. Обязательно хочу продолжить и, надеюсь, это получится в ближайшее время: на 12 мая запланировано мое участие в тех же «Дежурных чтениях». А пишу я, как уже говорила, совсем немного: гораздо меньше, чем хотелось бы — очень медленно и тяжело. Огромное количество всего не дописываю. И это грустно.

 

Для тех чтений я выбрала рассказы последнего года, плюс два «хита» — самые награждаемые: «Госпожа зимних бурь» и «Край земли, где гуси говорят с ушедшими». Все они недлинные и такие, какие, на мой взгляд, комфортно слушать на слух. В выстраивании порядка была логика: мы с прозаиком и поэтом Надеждой Антоновой — моей коллегой по чтениям — должны были, с одной стороны, уложиться в хронометраж, с другой стороны, переключать внимание слушателей, чтобы они не успели заскучать. С третьей стороны, дополнять друг друга, делая общий процесс более объемным, интересным. Я определенно больше ориентирована на взрослую, а не на детскую аудиторию. Хотя те мои рассказы с какой-то точки зрения могут заинтересовать и молодую аудиторию — в них часто сплетаются миф и реальность. Это не значит, что у меня все рассказы такие, просто в тот раз я читала то, что было наиболее созвучно моему состоянию. А если смотреть глубже, то эта подборка в значительной степени отражает мое мировоззрение. Как-то я встретила у писателя и юнгианского психоаналитика Джеймса Холлиса потрясающую цитату: «Мы должны помнить то, что сказал апостол Павел: “Не ты корень держишь, но корень — тебя”. Ощущать, что душа уходит своими корнями в архетипические глубины, — значит чувствовать ту невидимую грань, которая служит основой внешней реальности». Архетипическое измерение плотно присутствует в нашей обыденности, даже если мы не отдаем себе в этом отчета. Жизнь людей по-прежнему наполнена и древними мифами, и личной мифологией. Миф — питательный слой, из которого всё растет. Перегной, таящий все семена жизни. Для меня архетипические корни души, которые держат, когда больше ничего не держит, сродни корням мирового древа — ясеня Иггдрасиля, соединяющего собой все миры. Того самого, у подножия которого сидят три норны — богини судьбы, прядущие и обрезающие нить человеческой жизни. Кроме этих трех обязательно должна быть и Четвертая Норна — та, что штопает прорехи на ткани бытия, ставит заплатки. Пришивает к ней прочную подкладку. Я вижу текст сродни чему-то подобному. Слова — нити, соединяющие бытие с небытием. Проявляя непроявленное, зашивают дыры на жизненном полотне. А миф — не только питательный слой души, но и латка там, где расползается гнилая материя. И если реальность непоправимо рвется, можно положиться на Четвертую Норну. С древнейших времён миф создает мост между “здесь” и “там”, прошлым и будущим, проявленным и непроявленным, притягивает друг к другу бытие и небытие, “свивая обе полы сего времени”, как выразился безымянный автор “Слова о полку Игореве”. Человек — тоже миф. Мы, люди определяем себя (культурно, национально), исходя из того мифа, которому хотим принадлежать. Иногда очень долго ищем свой. Я тоже упорно ищу такой миф — корень, который удержит, несмотря ни на что, когда все остальное рушится. Нитки, что скрепят рвущуюся ткань, когда кажется: дыра идет через всю вселенную. Пришьют заплатки и надежную подкладку. Для чтения я подобрала именно такие истории — так или иначе междумирные, приносящие в повседневность мифы, сказки, предания. Мне хотелось этой подборкой сделать свой маленький шажок из ломающей кости реальности, реальности без здоровых связей и опор. Из экзистенциального ужаса — в пространство исцеляющего мифотворчества. Не только для себя, но и для других. Чтобы миф, как мировое древо и Четвертая Норна, соединял миры и сшивал разорванное.

 

 

Я совершенно точно не детский писатель — пишу для более взрослой аудитории. Хотя у меня есть сказки, и в ряде конкурсов я становилась лауреатом именно в «детской» категории. Однако, как отметила моя знакомая, этим сказкам не хватает «детскости». Многие мои рассказы где-то между — построены на лиминальности, промежуточных пространствах и состояниях.

 

 

Читать свой текст глазами или вслух — действительно большая разница. Когда читаешь только глазами, текст «замыливается». Не зря авторам дают совет: чтобы заметить ошибки, читайте вслух. Так свой текст звучит как чужой. Иногда открывается другими гранями. И порой про него можно узнать много нового. Другие люди мои рассказы вслух еще не читали. А послушать было бы интересно. Хотя даже думать об этом это очень волнительно: как доверить кому-то чужому свое, выношенное? Мне кажется, я бы очень переживала: поймет ли посторонний человек то, что я вкладывала? Сумеет ли передать? Обогатит своим чтением или наоборот — обеднит?

 

 

О да, еще как! Особенно последние месяцы очень активно этим занимаюсь. Правлю и относительно недавние, и старые рассказы. Дорабатываю, добавляю глубины, фактурности, атмосферы. Порой бывает сложно остановиться. Иногда пере- и дописываю очень сильно. Например, ту же «Госпожу зимних бурь» я переписывала, наверное, раз пять. И сейчас это уже совсем другая история чем та, с которой все начиналось.

 

 

Сейчас (как и долгое время до этого) мне особенно нравится «Госпожа зимних бурь». Этот рассказ объективно из лучших, поскольку лауреатствовал и побеждал на многих конкурсах. Он зародился как раз на одном семинаре, когда нам дали задание написать святочный рассказ. А «Госпожа» хоть и относится по времени действия к Святкам, но по духу получилась совсем другая. Я ее писала, с одной стороны, довольно быстро — за неделю между двумя семинарскими занятиями. С другой стороны, к тому моменту я уже вынашивала эту историю довольно долго. И потом еще неоднократно дорабатывала. И вот минувшей зимой снова. Рассказ о том, как адаптируется к современности существо из древних германских мифов фрау Холле или Хольда — повелительница зимы, ставшая прообразом «Госпожи Метелицы» братьев Гримм и «Снежной королевы» Андерсена. Ее история сплетается с мифом о Дикой Охоте. У разных народов детали этого мифа значительно отличается, и возглавляют Охоту очень разные существа, зачастую диаметрально противоположные по характеру. И сам миф приобретает иное значение. И только в Тюрингии считают, что Дикую Охоту возглавляет женщина — фрау Холле, госпожа зимних бурь, как ее называют. И свиту фрау составляют не проклятые или неупокоенные души, как в других версиях мифа, а дети, не нужные своим родителям, брошенные, обиженные. Она собирает их, дает им заботу и приют. Хотя на самом деле персонаж это очень амбивалентный. Кто-то считает, что она добрая — волшебница, спасающая детей. А для кого-то Хольда — хтонический дух зимы, которому в древности приносили в жертву детей: тех, что скорее всего не переживут долгую тяжелую зиму. В моем рассказе также нет однозначного ответа, добрая она или нет. Разные читатели вычитывают очень разные смыслы. Мне нравится эта двойственность, амбивалентность. Каждый выбирает ту трактовку, которая ему ближе. И вот в моем рассказе это древнее существо появляется в наши дни и занимается тем, что умеет лучше всего…

 

 

Эти отзывы, которые вы процитировали, так сильно отличаются потому, что относятся к очень разным по времени этапам моего творчества. Про некомплиментарную критику — спасибо, что напомнили. Вспомнила тот старый рассказ («Призрачная библиотека»), к которому относится приведенный вами отзыв. Это опыт литературного детства, можно так сказать. Моя самая-самая первая публикация. Был азарт написать на конкурс рассказ в совершенно новых для меня жанре, формате и объеме, значительно превышающем мой обычный. Бросить вызов самой себе. Ни на что не надеялась, писала интуитивно. Но история, хоть и откровенно слабая, неожиданно попала в самиздатовский коллективный сборник, вышедший по итогам конкурса. И я ужасно благодарна комментаторам — что кто-то (кроме составителей сборника) прочитал «Библиотеку» и высказался. Сейчас так много литературы, плохой и хорошей, и с каждым днем все больше. А люди выбрали потратить время именно на меня — и на чтение, и на комментарий! Что же касается конкретных критических замечаний, которые вы процитировали: диалогов там и не могло быть — ведь главный герой три четверти рассказа действует один. С кем ему разговаривать? Остальные замечания относятся к моему неполному попаданию в заданный жанр, что, конечно, закономерно — как я уже говорила, он был для меня экспериментом. В общем, первый блин комом. Ну и слава богу! Как бы я иначе узнала, в какую сторону двигаться не стоит? Так что в целом конкурс был полезным: помог наглядно увидеть, что именно не мое. Тогда я только нащупывала правильные себя слова, жанр, стиль, голос. Для меня критика делится не на комплиментарную и некомплиментарную, а на конструктивную и неконструктивную. И та и другая может как хвалить, так и ругать. Конструктивной критикой я называю ту, которая касается исключительно текста — без оскорблений и переходов на личности. Она меня не обижает, а, наоборот, стимулирует работать над текстом, шлифовать, улучшать. Неконструктивной, к сожалению, больше. Многие используют обратную связь как повод для самоутверждения за счет автора.

 

 

Знаете, Владимир, пока чувствую себя исключительно спринтером. Я и так пишу очень медленно и тяжело — даже когда дело идет о совсем уж малой форме (крайне редко перешагиваю порог в 10 000 знаков). Что уж говорить о чем-то большем. Мне нравится короткая проза. Денис Осокин, в Мастерской которого я училась, сам любитель очень маленьких текстов. Он говорит, что текст должен быть коротким как молитва. Всё самое главное может быть сказано очень коротко. Один рассказ — одна мысль. Мне такой подход невероятно нравится. Так что на счет большого формата — разве что когда-нибудь получится повесть или роман в рассказах.

 

О! Стихи писала в детстве — тогда же, когда и первые рассказы. Я была очень впечатлительным ребенком. Однажды меня сильно раскритиковали в детском ЛИТО — и стихи и прозу. Это как раз была критика не только некомплиментарная, но и неконструктивная, как я сейчас понимаю. В общем, я распереживалась и вскоре бросила писать стихи. Прозу, кстати, тоже. Не только из-за того злополучного разбора на ЛИТО — несколько неблагоприятных факторов сошлось. Как говорится в одном анекдоте, было «не до грибов». И вот спустя годы проза вернулась, а стихи нет. Оно и к лучшему, наверно.

 

 

Конкурсы очень бодрят и мотивируют, как и литературная учеба. Участие в них дает огромный ресурс, держит в тонусе, позволяет бросить себе вызов, открывает новые возможности — поездки, знакомства, дружбы, новые перспективы. Я вижу в участии в них сразу несколько плюсов. Во-первых, это, конечно, повод не останавливаться на достигнутом, работать над текстами, чтобы делать их лучше. Дедлайны подгоняют завершать в срок то, что иначе растянулось бы на неопределенное время. Во-вторых, как я уже говорила, комплекс самозванца не дремлет. Нужна обратная связь, чтобы не вариться в собственном соку. Как иначе определить: хорошо получилось или плохо? Друзья, ясное дело, скорее всего похвалят, недоброжелатели — поругают. Субъективность и у тех, и у этих. А конкурсы — это множество людей, через которых проходит рассказ, как через сито. До финала дойдет только самое лучшее. Хотя и в тут присутствует фактор субъективности, иногда очень значительный. Так, один и тот же рассказ тут попадает в лауреаты, а там не входит даже в лонг. Я оцениваю так: если литературных отборов, где рассказ проходит в финал, больше, значит, он хороший. В-третьих, мероприятия, связанные с литературными испытаниями, дают возможности удивительных встреч. Это невероятно ценно. Несколько очень важных для меня людей появились в моей жизни именно благодаря им. Самый главный пример, конечно, международный конкурс «Русский Гофман». Я говорю и про сам отбор, и про фестиваль в Калининграде, куда съезжаются финалисты. Борис Нухимович Бартфельд, организатор «Русского Гофмана», калининградский поэт, прозаик, меценат, делает очень большое дело, которое вызывает огромное восхищение. В-четвертых, порой сами формулировки номинаций так расставляют акценты, что, редактируя под них уже готовый рассказ, добавляешь в него важную деталь, благодаря которой текст выигрывает. Так было с деревянной птицей счастья в рассказе «Край земли, где гуси говорят с ушедшими». В общем, очень много важного в моем литературном опыте связано именно с конкурсами. Начало всему этому положила литературная резиденция АСПИР, в которую я попала благодаря едва ли не самому первому пройденному отбору. Это был для меня самый невероятно важный показатель того, что я как писатель вообще чего-то стою. Резиденция и фестиваль «Русский Гофман», Благодаря им я выросла в собственных глазах как автор. А еще в литературной резиденции АСПИР я познакомилась с писательницами Гаянэ Степанян, Екатериной Златорунской, Санией Шавалиевой, Эльзой Гильдиной и Дарьей Синайской. Мы все так сдружились, что продолжаем общение до сих пор.

С Борисом Бартфельдом
 

 

Владимир, это вопрос на миллион долларов! И он делится на несколько составляющих. С одной стороны, сборник готов — он называется «Исцеление нелюбви» — и уже выложен на ЛитРесе. Он даже получил диплом Московской областной премии им. Пришвина в 2024 году. С другой стороны, это именно тот случай, когда я не могу перестать редактировать давно написанные тексты. Время проходит, вижу косяки. И хочется все исправить. А это процесс бесконечный. С третьей стороны, неоднократно слышала мнение, что сборники рассказов сейчас издательствам не нужны — это, конечно, демотивирует. Не знаю, кому можно его предложить. В общем, я в растерянности.

 

Владимир, огромное вам спасибо за это интервью! Так много интересных вопросов. Мне кажется, вы охватили все, что можно. И я наговорила уже больше, чем достаточно. Надеюсь, мне удалось ответить интересно.