Галина Калинкина –
автор «Ревизора.ru» и романов «Лист лавровый в пищу не употребляется», «Голое поле», «Верхние и нижние», лонг-листер премий «Ясная Поляна» и «Большая книга». Третий роман Галины Калинкиной «Верхние и нижние» недавно вышел в Редакции Елены Шубиной издательства АСТ. Презентация прошла в бывшем особняке московского фабриканта-суконщика Василия Носова. Владимир Буев взял у писательницы интервью для нашего издания.
Выставка «Нон-фикшн», весна
Галина, почему ваш новый роман назван «Верхние и нижние»? Это отсылка к каким-то внешним аллюзиям, привязанным к «внутренностям» романа, или никаких внешних «привязок» нет, а название обусловлено исключительно содержанием вашего текста?
Выбор названия продиктован правилом домопорядка семьи фабриканта, члены которой послужили прототипами героев романа; там мужчины жили на первом этаже, женщины – наверху. Но надо учесть, моя история о семье фабриканта не есть тождество биографий его домашних и книжных героев, но это рифма биографий.
Есть ещё иные смыслы в названии, которые можно развивать, отталкиваясь от известного постулата о предреволюционной обстановке в России начала 20-го века: «верхи» не могли управлять по-старому, «низы» не хотели жить по-старому.
Как у вас вообще появляются названия романов? Как появились два предыдущих: «Лист лавровый в пищу не употребляется» и «Голое поле»? Сразу ли они возникли или было несколько разных вариантов? Почему романы в итоге названы именно так, а не иначе?
Выбор названия книги – один из самых приятных моментов времени работы над ней. У меня складывается так, что названия всех пяти книг возникли чуть ли не раньше, чем они были созданы или в самом начале этого удовольствия – писать книгу.
С названием дебютного романа помогла Википедия, где я наткнулась на фразу «лист лавровый в пищу не употребляется, только используется в кулинарии». Вот вам и готовое название.
В названии романа о судьбах друзей-учащихся Школы десятников роль сыграл географический фактор: одного из юношей занесло на ничейную территорию между Грецией и Турцией, практически на голое поле, которое ещё называли в те времена «Долиной роз и смерти».
На телевидении в программе «Открытая книга»
Если бы была возможность в качестве какой-то героини оказаться в сюжете одной из трёх своих книг, то в какой бы книге вы оказались и кем бы себя там назначили? Почему?
Это неожиданный вопрос. Наверное, я выбрала бы каждый свой роман. И с неутолённым любопытством побывала бы на месте действия, стараясь не выдать своего присутствия.
В случае «Листа лаврового» я бы хотела присутствовать в жизни героев с начала Великой Отечественной войны и вплоть до начала 90-х, потому что для меня, как для автора этой семейной саги, весь тот период остался скрыт.
Если брать роман «Голое поле», то с нетерпением оказалась бы в Париже. Хотя этот город присутствует уже во втором моём тексте, и я получала отзывы от людей, Париж знающих, что он узнаваем, всё же в Париже я не бывала.
В новой книге «Верхние и нижние» есть описательный эпизод про гостей невестки хозяина дома. Среди них поэт Михаил Кузмин, художники-мирискусники Сомов и Добужинский. Вот тут я и хотела бы поприсутствовать, быть соглядатаем. Зрителем. Слушателем.
Ну, то есть я не прочила бы себя в героини своих книг. Скорее, в репортёра, секретаря, работающего над архивами рода, взяла бы роль примелькавшегося гостя, о котором все скоро забывают, а он тем временем внимательно фиксирует их жизнь. Казалось бы, именно этим я и занимаюсь, как писатель.
Но хочу уточнить: мне хотелось бы вживую наблюдать тех московских обывателей первой четверти 20-го века, голос которым пытаюсь дать. И верится, что я вполне могла бы вписаться в их круг, поскольку создаваемый романный мир – это как будто бы моя протобиография.
Галина Калинкина в группе писателей в Переделкине
На презентации романа «Верхние и нижние» вы говорили, что написать первую книгу трилогии вас побудило «острое чувство несправедливости». Вторую – «недоумение». Третью – «диванные эксперты». Можете рассказать обо всех трёх «побудителях» подробнее?
Каждый вызов диктовал тему. Например, вычитав утверждение апологетов действующей церкви 19-го века о том, что староверов не будет, их уже нет, ощутила предвзятость и неверность этой фразы. Как известно люди, верующие по дораскольным канонам и уставу, существуют и сейчас, причём в разных странах мира. Захотелось поспорить с тем, кто утверждал обратное. Отсюда возник интерес к теме старообрядчества, теме приверженцев «неповреждённого православия», как они о себе говорят. А в дебютном романе как раз показан мир именно городских, «открытых», мирских старообрядцев.
Как-то с собеседниками из своего ближнего окружения, людьми начитанными, образованными, упомянула понятия «галлиполийское стояние», «русские галлиполийцы» и не увидела ответной реакции, одно недоумение. Отсюда вышла моя уверенность в том, что надо браться за тему этого отрезка российской истории, рассказывать о ней молодому поколению, а старшему напомнить. Так родилась идея второго романа.
«Диванные» эксперты на каком-то книжном ресурсе выражали презрение к соотечественникам, проморгавшим наступление революции и не предотвратившим её саму. Они не задавались вопросами «почему произошло» и «каким образом», а лишь упрекали, недоумевая: да чем вы все там занимались, как допустили?! И мне показалось важным выяснить, а действительно, чем тогда занимались обыватели, люди, которых не спросили, хотят ли они революции. Отсюда тема третьего романа о жизни семьи московского купца в предреволюционной атмосфере и о проблеме одиночества мысли.
Поджанр этой книги такой: роман-оправдание, литература ответа. То есть этот роман-оправдание и есть ответ на вопрос: чем они все там занимались.
Книгу «Верхние и нижние» вы целиком написали внутри особняка Носова. Сотрудники дома даже говорили, что иногда вы писали, сидя на ступеньках. Так ли это? На презентации книги вы сказали, что информация и текст шли в вас откуда-то сверху потоком, а вы «строчили», еле успевая записывать. Расскажите об этом чуть подробней. Можете выделить какой-то эпизод из этого потока, который был самым ярким или одним из наиболее ярких?
Нами утеряна культура жить в таких домах. Но тогда фабрикант мог себе позволить иметь дом с многочисленными комнатами разного назначения и иметь прислугу, обученную разным видам домоводства.
В случае с Особняком Носовых мне представилась уникальная возможность быть внутри дома, бродить по его подвалам, чердаку, будуарам и кабинетам, не будучи приглашённой хозяевами, к сожалению. И вот это чувство неловкости подглядывания за чужой, пусть и бывшей, жизнью не оставляло меня во всём времени написания. Неловкость быть в спальне хозяина или бывшей ванной комнате, не будучи приглашённой. И тогда я постучалась. Постучалась своим романом.
В Особняке НосовыхКонечно, я сидела на ступенях лестниц, слушала тишину. Но тишина условная, на самом деле дом со мной говорил. Он заговорил голосами второстепенных героев, проходных персонажей, а потом всё чётче звучал голос возрастного мужчины, и это был голос хозяина особняка. Пусть такое проникновение не покажется странным. Мне представляется, что, если кружить по комнатам переделкинской дачи Пастернака, можно услышать фортепьянную музыку Нейгауза или декламацию стихов самим Борисом Леонидовичем. То есть остаются ещё такие «говорящие» дома. Надо только расслышать.
Интрига в отношениях реальных персоналий в семействе Носовых, существовавшая в причине спешного переезда из дома каменного в деревянный по соседству, занимала меня. И моим героям и персонажам предстояло ту интригу раскрыть, показать читателю жизнебытование после переезда практически на дачу в городском пейзаже.
В звуках старинного особняка я не только различала голоса персонажей, отдельную речь, диалоги, но ещё и, честно говоря, как бы странно это не звучало, видела сцены. То кто-то из мужской прислуги несёт массивную деревянную стремянку, то горничная достаёт из встроенных буфетов (которые сохранились до наших дней) столовый фарфор.
Но, пожалуй, самой яркой картинкой начала повествования был момент, когда хозяин дома проходит в своём кабинете от стола к камину и спиной ощущает присутствие умершей супруги. Он оборачивается, а на ковре под ногами лежит атласная лента, будто только что оброненная. Ту ленту я заметила, когда она плавно опускалась на пол в луче с хаотичными пылинками.
Мы сейчас неверно воспринимаем этот особняк. В романе мне хотелось показать не офис находящейся в нём библиотеки, не музей фабриканта, не выставочные площадки, а дом, жилой дом, живой дом. Понимаете, настоящий семейный дом. Чтобы всякий читатель, захотевший после прочтения романа посмотреть на место действия, входил сюда с этим чувством настоящего дома, чужого дома. С чувством неловкости.
Вопрос касается двух предыдущих книг вашей «трилогии» (для «Верхних и нижних» он пока преждевременен): перечитывали ли вы свои романы по прошествии времени? Если да, возникало ли желание что-то переделать/незначительно подправить/изменить кардинально? И даже если не перечитывали, но мысленно к своим текстам возвращались, возникало ли такое желание? Если да, то что и где изменили бы?
К своим романам возвращаюсь только по мере надобности, что-то уточнить, проверить память. Перечитывать их некогда, да, собственно, и не за чем. Поскольку не открылось что-либо для переделки; «Лист лавровый», например, выдержал уже два издания в Москве (сперва напечатан в издательстве «Стеклограф», а затем переиздан издательством «Азбука»), а роман «Голое поле» имел два тиража в петербургском издательстве «Литературная матрица».
Мне не нужно возвращаться к своим текстам, потому что я от них не уходила, я в них существую. Книги пишутся не на ступенях, не на ноутбуке или на бумаге. Они творятся в авторской встроенной камере-обскура.
Есть внутренний писатель, который диктует мне и, если я не понимаю, он серчает, злится и раздражает мозжечок, заставляя возвращаться и восстанавливать упущенное. Зато, когда я понимаю подсказки, мне не приходится редактировать, я пишу практически всегда на чистовик.
На Ивановской горкеСуществует мнение, что ваши романы написаны языком XIX или начала ХХ века. Как бы вы сами охарактеризовали язык, которым написан последний роман? Я понимаю, что язык русский, но попробуйте поразмышлять над собственным стилем письма. Отличается ли стиль последнего романа от стилей предыдущих. Если да, то чем именно и почему?
Стиль? Не думаю. Возможно, отличается слогом. В этом романе намного меньше непонятных слов для читателя, устаревших или специфичных, принадлежащих узкой страте, к какой можно было бы причесть староверов. В некоторых местах выхода и областях проживания староверы даже использовали масойский (или масовский) язык. Это специальное наречие, выдуманный тайный язык, для понимания между своими. В дебютном романе – саге о старообрядцах употреблено много слов, смысл которых современному читателю нередко приходится выяснять со словарём.
В романе «Голое поле» я предлагала издателю составить глоссарий и дать его в конце книги. Но потом мы ушли от этой идеи, возможно, потому, что перечень архаизмов там я старательно сокращала.
В новом романе «Верхние и нижние» в необходимых случаях даны примечания-сноски, как в старой и доброй классике. Но всё же я иду по пути убавления специальных, труднопонимаемых слов. Да, собственно, тут они и не так необходимы, как в саге о старообрядцах, потому что именно там требовалось показать атмосферу быта и взаимодействия староверов, а это часто получается через предметы, ими используемые, например, такие, как «подрушник» или «лестовка».
Судя по вашим публичным выступлениям и постам в соцсетях, вы довольно трепетно и, я бы сказал, даже болезненно, воспринимаете негативные отзывы, а также то, что считаете своими «неудачами» в литературном процессе. Так ли это? И если так, то почему? Не получается добру и злу внимать равнодушно?
Не получается. А у кого получится, если о твоей книге отзываются с помощью обсценной лексики? Правда, это единственный случай, увиденный мной на книжном маркетплейсе по отношению к первой книге. Возможно, читатель не переносит саму тему старообрядства и вот так оскорбляет книгу. Впрочем, это случай из ряда вон.
Чаще бывают случаи обычной, проходной критики, куда без неё; ни один из современных писателей или даже классиков русской литературы критики не избежал. Тут самый яркий пример с Булгаковым – 301 отклик, собранный собственноручно Михаилом Афанасьевичем. Положительных из них 3. Елена Сергеевна утверждала, что Булгаков относился к критике трепетно и яростно.
Вот что подметила в форме критических замечаний к моим или чужим авторским текстам. Негативные обычно ограничены двумя-тремя словами-фразами. Что-то вроде: «не советую» или «автор писать умеет, но…» или «ничего не понял». Бывают ещё такие оценки современной прозы: «эта книга меня сломала, другие книги этого автора читать не буду» или «про время революции всё уже известно, не хочу больше про это читать».
Положительная критика (есть и такая) всегда аргументирована, чётко изложена, многословна и подробна, а также подкреплена выдержками, цитатами и примерами личных переживаний.
Мои тексты имеют внутреннюю авторскую критику. О её приёмах я, пожалуй, умолчу. Но приведу схожий пример примирения. Асессор Волчков – автор словаря Новый лексикон в 1755 писал: «Понеже от критики ни один издатель или переводчик никак убежать не может, то и я себя, сему народному пересуждению и публичным переговорам подвергнуть должен».
А в целом считаю так: автор в ответе за книгу, которую он приручил. Любой писатель мощно лукавит, говоря, что ему безразлична читательская или профессиональная критика.
В библиотеке Пабло Неруды
Классицизм в литературе характеризовался принципом «трёх единств» (образа действия, времени и места). В вашей трилогии тоже есть некое условное триединство: место (Москва), время (предреволюционный и революционный периоды) и действие (вокруг старообрядцев и архитектуры, созданной Кекушевым). Насколько я смог услышать на презентации, в будущей книге, которую сейчас пишете, вы от этого принципа отступили? Почему?
Верно, три мои романа вместе внимательные читатели называют панорамой пред- и постреволюционной Москвы.
Четвёртый роман – будущий – затребовал рассказать о трёх любопытных московских площадках и событиях: это Первая в СССР станция юннатов, Алексеевский студгородок и красный лицей – ИФЛИ, институт философии, литературы и искусства. Поскольку три этих образования возникали примерно в одном месте (и точно на одной географической траектории), но в разное время, то необходимо было найти точку пересечения. Такая точка нашлась, но оказалась в 1935-м году. Отсюда вынужденное отхождение на семнадцать лет от обычно исследуемого мною периода российской истории.
В студии на Электрозаводе
Какой вопрос вы бы хотели услышать от интервьюера, но он не был задан? Сформулируйте вопрос сами и ответьте на него.
Мне бы хотелось упомянуть о некоторых несвязанных странностях в моей прозе, о том, что автором изначально не заложено в текст, а после издания книги проявляется.
Вот, например, в двух романах герои непреднамеренно поселены в московские дома, построенные архитектором-модернистом Кекушевым (причём один из тех домов – последнее его творение, предсмертное).
Во всех трёх романах упоминается «голова», отделённая от тела (в двух случаях это голова реально существовавших людей, в третьем – скульптурный бюст женщины-меценатки, но всё равно – голова).
В двух романах присутствуют часы – в дебютном, практически, как персонаж. А в особняке, о котором рассказывает третий роман, я часов не расслышала, что само по себе странно, наверняка были в нём хотя бы каминные часы при трёх каминах в доме.
Или вот такая любопытная странность: в каждом романе главный герой – мужчина. Рядом может существовать яркая женщина, но фокальный персонаж всё же мужчина. Почему так – это вопрос для критиков.
И ещё один момент. В первом романе описан эпизод, когда второстепенный, но запоминающийся персонаж – ветеринар – идёт в гости к профессору медицины и в парадном дома профессора выкручивает лампочку.
Гораздо позже я, автор, вдруг понимаю, что, меняя потом лампочку на понравившееся пасхальное яичко, ветеринар выбирает вместо потёмок свет. Незаложенная метафора, но автором же и обнаруженная (может быть, фактор той самой чеховской «случайностности», по Чудакову). Пусть же свет всегда остаётся более притягательным для человека трудных времён, чем тьма.
В Доме Ростовых
