Уголок счастья

Наверное, у многих есть свой уголок счастья, по крайней мере — мечта о нём. Какой он может быть и можно ли его сделать?

Большинство из тех, кто живёт в городе, мечтают о даче. И́рина мама вздыхала: «Надоели машины, пыль и духота в каменном мешке. На старости лет хорошо бы избавиться. На природу хочется». Раньше дачи не было, мы с Ирой и не рвались: не каждому этой самой природой дано удовольствие полгода копаться в земле. Про китайцев, правда, говорили, что они сажают и через неделю выкапывают — «кушать очень хочется».

— Маму нужно уважить, — сказала тогда Ира.

Сказать — значит сделать. У неё так всегда. А что из этого получилось? Даже вспомнить приятно. В окрестностях Питера предлагали коттеджи за заборами и домики (по нашим финансовым возможностям), больше похожие на сараи, на шести сотках голой земли с островками сорняков. Между ними иногда растёт что-то полезное, соседи предупреждают: «Ничего не оставляйте, сопрут». У дороги, на въезде в посёлочек, обязательная куча мусора.

Заботливые приятели ещё во времена перестройки купили себе дачу в Эстонии, рядом с Усть-Нарвой. Узнали о наших хлопотах, быстро подыскали рядом с собой и не просто зовут, а требуют посмотреть.

— Двухэтажный коттедж за забором?

— Не совсем. А городок, вы знаете, на Финском заливе, тут отдыхали известные личности.

 — Когда это было!

 — Да, до революции, теперь здесь уютные санатории на любой вкус и пляж длинный — конца не видно.

 — Это же заграница, визы, езды от Питера, наверное, часа два.

Уговорили… Асфальтированные дороги, чистота, участки с высокими берёзами, кусты зелени в окружении цветов, аккуратные домики. «Наш», точно, — двухэтажный, каменный, на двенадцати ухоженных сотках, а заборов не видать; рядом гнездо аистов, за домом сад. Поразила цена — дешевле, чем сараи, которые мы смотрели. Разумеется, купили.

Дача обычно что? Сад, огород: посадил — съел, оставшееся заготовил, чтобы потом съесть; это — подсобное хозяйство. Можно ничего не делать: лежать в шезлонге под деревом или кверху пузом на пляже, пытаясь получить южный загар, в холодной воде не набулькаешься.

И вот начинаем семейный совет на нашей даче. Расположились за пустым столом в саду. Удобное место: никто не отвлекает. С улицы, да и ниоткуда, нас не видно. От дома стол отделяет длинная цветочная клумба, с другой стороны подступают розы, гортензии и что-то ещё — красивое, не знаю, как называется. Дальше стоят высокие яблони, напротив них сливы и вишни, ещё дальше всякая всячина. С чего начать впервые взявшимся за земледелие? «С чего» решили за нас. Из-за дома вышла жизнерадостная пара, в руках сумки.

— Мы ваши соседи, — ставят на стол закуски, кастрюлю с борщом и бутылку. — Стульев здесь всегда хватало.

— Мы тоже привыкли к большой компании, — я приношу нашу бутылку. — Мы сидели над планом по участку.

— У вас дальше целое поле картошки, — соседка показывает куда-то за цветы.

— Вскопать, посадить, окучивать, пропалывать. Сколько уйдёт времени? До чёрта.

— Хотите затратить полчаса?

— Да, — подсказывает И́рина мама, — заедем по пути на рынок, она там такая же, и дешёвая.

— Что будет вместо неё?

— Полянка для бадминтона, как корты в Уимблдоне.

— Это по моей части, — включается муж. — После «Лесгафта» я играл в баскетбол за «Калев», преподаю в школе, моя нарвская команда не обходится без призовых мест в Эстонии.

Я встаю:

— Выпьем за победы.

Ира поднимает рюмку:

— Не только в спорте.

За закуской соседка продолжает:

— Ещё есть хороший парник: стекло, металл. Помидоров хватает всем, кто хочет.

— Всем дать не выйдет, а кому-нибудь одному — пожалуйста.

— Как это?

Мы, питерские, смеёмся.

— Борис хочет парник отдать, — объясняет Ира.

— Жалко ведь, немалых денег стоит.

— Тогда подарить.

— Наши люди, — муж встаёт. — Мы, как только вас увидели, почему-то сразу решили, что будем друзьями. И не ошиблись:

— За дружбу.

Чокнулись и выпили до дна.

Неожиданно для себя Ира обнаружила, что неравнодушна к земле:

— Понять это можно только с возрастом. Земля пахнет. Весной ещё сырая, запах ненасыщенный, приятный, обещающий долгожданную встречу. Она, как и люди, ждёт тепла, пусть не скорого, но обязательного… Её ожидание, в отличие от нашего, не томительное. Осенью падающие листья собираются в маленькие нарядные сугробики. Лежалые начинают преть. Лёгкая горечь, горечь прощания с уходящим летом… С тем, что было хорошим, всегда так расстаёшься.

Считается, что у каждого должно быть такое место, куда хочется непременно вернуться. Это уголок счастья, а счастье — это состояние души: когда любишь и есть тот, кто тебя любит, и вы вместе. Тогда вы и можете создать такой уголок, наверняка он будет таким не только для вас. Наш уголок появился случайно, но стать уголком счастья сам по себе он не может. Кто-то берётся его сделать: вернее, делать, это — процесс. Если остановишься, всё развалится. У нас за это взялась Ира, она — мой цветок. За ним ухаживает моя любовь. За настоящими цветами ухаживает она и посвятила им, именно посвятила, столько времени, что, кажется, на остальное не останется. Теперь о всяком посаженном растении забота, она за него в ответе. Это уже не что-то абстрактное, а конкретное живое создание. С каждым свой разговор, их особая жизнь, жизнь вместе. Рассматривает, радуется, негромко напевает. Подхожу, обнимаю, радуемся вместе, я — за неё.

И́рины любимые — гиацинты. Её день рождения 29 февраля, зимой других цветов с сильным и нежным запахом не найдёшь. Гиацинт в Греции считается выражением любви, верности и счастья. Они мне просто нравились, а теперь полюбил. Потому что она их любит. В жизни так и бывает: своё счастье сразу не разглядишь, но проходит время — и ты осознаёшь, что без него жить не можешь, а создать его можно только самим. Ира знает, как. И про цветы знает. Когда отцветут, заворачивает, хранит, весной подсаживает, выбирает расцветку так, чтобы получилась радуга, как на небе, только наша — живая.

— Одному можно коснуться, а вдвоём — взяться за руки и идти по ней босиком.

— Для того и сажала. Это наш уголок любви, с каждым годом он будет расцветать.

У Иры получается беречь не только цветы, но и наше счастье, оно с каждым годом тоже расцветает. Приезжаем — первым делом бежит в сад, поэтому всё и растёт. Соседи уговаривают:

— Проредите яблони: ветви мешают друг другу.

— Весной на них опускаются облака завораживать красотой и запахом, потом роняют тёплый снег на руки, а яблок много, большие и сладкие, — не соглашается Ира.

— А вдруг мешают? — спрашивает она уже у меня.

Купил электропилу. Отпилил одну ветку — спохватилась:

— Они живые и не виноваты, что так вышло.

Смеюсь:

— Напрасная пила.

Хорошо, когда жизнь не вынуждает отказываться от прекрасного, тем более таким варварским способом. Тяжело человеку с обострённым чувством сострадания, с ощущением собственной вины за всё случившееся рядом с тобой. Ты же отвечаешь… перед собой, а это самое главное. И самое трудное.

Земля отнимает сегодняшний день. Когда возникает желание окунуться в другое время, в иную жизнь, мы открываем двери средневекового монастыря Святой Бригитты в Таллине. Опера, звёзды с мировыми именами. Что такое музыка? Волшебный мир. Мы в него входим, веселимся или страдаем. Затихла музыка — спектакль окончен. Остановили чужую, далёкую, но вместе с нами прошедшую жизнь, с которой успели сродниться. Продолжаем её на уютных улочках города. Они очаровывают стариной, мерцание витрин добавляет сказочности. Ира показывает на ратушу:

— Сейчас из-за угла выйдут Гретель и Гензель, встретят их весёлой мелодией бременские музыканты.

Нас встречает знакомая официантка, в ночном ресторане немноголюдно.

— Ждём ещё кого-то?

— Братьев Гримм.

(В прошлый раз она рассказывала, что дочка в восторге от немецких сказок).

— Как они вас узна́ют?

— Мы тоже из сказки, лучшей сказки — сказки про любовь, и пишем её, как и братья, вдвоём, но для себя.

Шпиль собора подпирает улыбающуюся луну. Мне вдвойне приятно: со мной ещё И́рина улыбка. Если улыбаешься по-доброму, то в ответ тебе улыбаются все. Приглядитесь внимательнее, хотя бы к луне. И потом, мы же в сказке. В её волшебном мире мы вместе, это мир вокруг, но главное — он внутри нас.

Как выглядит один день этого мира? Со стороны — неприметно, можно не обратить на него внимания, а можно из каждой мелочи сделать праздник, праздник для двоих, — это получается само собой, когда любишь. Таких мелочей за день — не сосчитать. О любой можно рассказать, но тогда выйдет повесть «Один день…». Она была написана Солженицыным, и считается, что повлияла на ход развития страны. Иван Денисович засыпал, удоволенный, сам. Его приятели — тоже. А мы?

Обычное утро. Обыденность его в том, что, независимо ни от чего, в том числе от погоды, внутри светло — любимая рядом. Я встаю на цыпочки, вытягиваюсь: «Слово Утро должно быть с большой буквы. Всегда». Сегодня чистое, голубое небо. Ира чем-то занималась в саду, кликнула меня — показывает светло-коричневую щепку (поднять — не для этого же звала):

— Не подходи, потревожишь.

С трудом разглядел на щепке такого же цвета сложенные крылья бабочки. Ира её называет, но разве запомнишь заковыристое латинское слово? Чего-то ждём… Крылышки приоткрываются. Какие они большие! Но на щепке всё равно почти незаметны. И вот раскрылись: не крылышки, а уже крылья, засветились ярко-голубым сиянием с отливами красного. Они колышутся — и цвета меняются, вспыхивает радуга. Солнце от зависти занавешивается облаком.

— Вот это да! Первый раз вижу.

— Чтобы увидеть, нужно уметь ждать.

— Я и ждал… сколько лет?

Любуемся. Надо же, найти такое в своём огороде. Красотой можно наслаждаться бесконечно, когда с любимой. Я, как прилежный ученик (или разгильдяй), получил урок: заметить то, на что не обратил бы внимания, и подумать о родном человеке.

Ира готовит обед. Меня не подпускает, да я и не умею. Облако превратилось в тучку, невдалеке погромыхало разок, потом ещё. Была мечта купить для дачи мотоцикл, но было кому возразить, поэтому сажусь на велосипед. Привожу лукошко земляники (с рынка, конечно, это близко) и букет душистого иван-чая для заварки (по дороге нарвал):

— Тебе от лета вкус и запах, от меня — теплоту.

Ответ учителя не задерживается:

Лето, лето,

Иван-чай,

Хорошо душе — согрета,

А не только чай.

Сердце радуется взгляду,

Гром небесный нипочём,

Всё так просто — ты же рядом,

И не просто — в этом всё.

Уже не первый раз заходят незнакомые люди.

— Ваша дача?

— Да, а что?

— На рыночке, у магазина, говорят, что здесь красиво и можно купить.

— Красота — в музее. Красота в жизни не продаётся, её делают сами.

Недалеко от нас маленький, по-домашнему устроенный музей с дорогими именами русской культуры и милыми вещами прошедших лет. Недалеко лежит скромный гранитный валун с надписью о любившем бывать здесь короле поэтов Северянине.

— Не на самом перекрёстке, а, как и положено культуре, сбоку, — вздыхает Ира.

Смотрительница оживилась при нашем приходе, обсуждаем частое хождение поэта в Пюхтицкий монастырь. Не обошли вниманием (без оценки, разумеется) и другие хождения — представительниц прекрасного пола к нему домой в Таллине, когда ревнивый муж ломится в парадную дверь, а он успевает выпускать свою забаву через чёрный ход. Сочетание высокой поэзии о любви и прозы — простого удовольствия жизни. Может быть, в этом тоже есть поэзия?

Небольшая экспозиция музея заставляет смотрительницу вернуться к грустному:

— Разъехались кто куда, выцветшие фотографии — всё, что осталось.

— Может показаться странным, — не соглашается Ира, — но уже не так важно, где они жили потом. Другой перекрёсток разделил Серебряный век и тех, на ком этот век держался. Одних изгнали, другие бежали сами. Бунин и Набоков, Рахманинов и Стравинский… так сложилось. У многих — не сложилось. Но сначала была Одесса, ставшая в революцию небом для этих звёзд. Ненадолго. Куда им теперь? Толстой рассказывал: «На пароходе всё забито людьми, их измученными нервами, слезами и остатками когда-то нужных вещей. Задёрганные люди снуют вверх и вниз по трапу, не находя себе места; то, что им нужно, осталось там, на берегу. Единственный, не занятый кусочек, — под трапом. Он садится и пишет». Это потребность. Для себя и для нас.

Вот так попрыгали они по странам и континентам. Кто-то вернулся домой удачно, как Алексей Толстой, а кто на трагическую гибель, как Марина Цветаева.

На берегу кафе «Альбатрос» меж сосен четыре столика, мы одни. Закат — оранжевый шар, как магнитом, притянут водой. Картину дополняют чайки, они расставлены точной кистью художника, альбатроса нет.

— Природа — лучший художник, — глядя на меня, соглашается Ира, хотя я ничего не говорил.

Принесли хороший кофе — приятно. Стало прохладно — выдали пледы, уютно.

— «Что за счастье — быть вечно вдвоём!» — соглашается Ира с Северяниным. — Чем ближе шар к горизонту, тем он становится больше и опускается быстрее. Оптический эффект, но солнце этим подчёркивает, что спешит уйти и оставить нас вдвоём.

Посылает ему воздушный поцелуй, гладит меня по затылку:

Горит закат, уходит вечер,

И от надежды — только тень.

Он не дождался с милой встречи,

Он однолюб, мой верный вечер,

Ходить он будет каждый день.

Прижимаю её крепко-крепко, я, «верный вечер», молчу, всё сказано. Чуть грустно: вечер уходит, не я — время. Замирает сердце не от его быстротечности (мы её не замечаем), а от нашей близости. Теперь мой черёд согласиться с Экзюпери: «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». А самое главное — вот оно, рядом.

Солнце почти всё там, где мы с ним простимся, яркие сполохи с воды ушли, оставшиеся на небе будут радовать недолго. Тени деревьев, знавшие своё место, осмелели и стали прятать всё подряд. Чайки затопали по воде и замахали крыльями, оканчивая день, я за них извиняюсь. Ира улыбается. Слишком частый глагол? Похоже на забор. Не потому  что «глаголом жги сердца людей», а потому что улыбка сидит внутри и ей хочется выйти. Отгородить этим забором любовь от всего лишнего. И, что важнее всего, улыбка любимой — это ощущение счастья.

Традиционная процедура на даче — поклон лаванде. Тонкий запах притягивает и заставляет дотронуться носом, на одной клумбе удаётся беречь её уголок («беречь» — точное слово).

— Лаванда здесь, потому что ты одна такая. Интересно, растёт ли ещё у кого?

Не успели опуститься понюхать, как сзади голоса соседей:

— Знаем, где искать! Хотели посадить и у себя, но передумали: зачем лишать себя повода лишний раз обнять друзей?

— Что ты несёшь? Разве могут объятия быть лишними? — останавливает его жена.

— Виноват, дайте возможность исправиться. За нашим столом.

— А это не будет лишний раз?

Поздний вечер, отличие от города — мало огней. Взамен — звёзды ярче, их много-много. Над горизонтом полная луна. Ира указывает на своё созвездие, возражаю:

— Бывшее.

— Почему?

— Ты здесь. И мне светло. Не зря оно появляется, когда тепло. Ты без него не можешь.

— А твоё — зимой.

— Я так бы и жил замороженный, без тебя.

На мгновение небо прочерчивается лучом падающей звезды, след быстро гаснет, желание загадать не успеваем.

— Мне нечего загадывать, у меня всё исполнилось.

Встаю на колено, вручаю букет цветов. Наших цветов. За Ирой луна, она стала над её головой и образовала нимб, как на иконах.

— Ирочка, ты дар неба, моя святая.

Соглашается:

Ответ один, когда мы мним:

«Что главное в судьбе?» —

Увидеть у любимой нимб

Как дар божественный тебе.

Хор соловьёв приветствует «явление», кузнечики присоединяются. Выделяется соловей рядом с нашим домом.

— Не улетай, — просит его Ира.

— Я с ним утром договорился.

С другой стороны неба подошла тучка и вокруг зашумело.

— Дождик шумит, тоже поздравляет.

— «Шум дождя». «Шум» — это если звук мешает и раздражает, неподходящее слово. Дождь, наоборот, успокаивает. Листья шепчут слова благодарности. Так их спешит выговорить влюблённый.

Мы слушаем это признание. Наши объятия тоже слова — неслышные слова, слова благодарности. Благодарности нашей близости.

Закончился день, обычный день. Можно было не разглядеть бабочку, не обратить внимания на нимб у любимой — и вообще на этот день. Но именно из таких, неприметных со стороны дней и состоит жизнь. Их можно не заметить, пропустить. Как и саму жизнь. А можно — нужно — сберечь взгляд и улыбку любимой, сохранить день в памяти, наполнить его звучанием. Тогда из них, как из нот, составится симфония жизни. Зазвучит своя ода «К радости». Не обязательно быть Бетховеном. Важно, чтобы самим нравилось, лучше, конечно, когда восхищает. Композитор у нас прекрасный — Ирочка. Следуем совету Визбора: «Наполним музыкой сердца». Начинаю опасаться — не расплескать бы.

«Никто не властен над судьбой»?

Слагаем жизнь из разных нот,

И нужно быть самим собой —

Душа мелодией живёт

Волшебной музыки любви.

Шагал нам написал «Полёт» —

Как оторваться от земли.

Он музой сердце ввысь зовёт,

В полёт, поднявший к божеству,

Из суеты земных забот,

И не во сне, а наяву.

Рука в руке — судьба, «На взлёт»!

Возвращаемся с моря в предвкушении очередной годовщины свадьбы — праздника двоих. Я смотрю на дорогу, Ира — вперёд. Она видит дальше: и то, что будет за поворотом, иногда даже то, что случится завтра.

— Сейчас явится борода.

Я даже не комментирую. С какой стати она вспомнила нашего близкого друга? Он единственный с бородой, и живут они в центре Питера, и машины нет, чтобы разъезжать.

Подъезжаем к даче — из-за ствола берёзы показывается длинный прямой нос без бугорка (по этому поводу Юра высказывался, что их на дороге достаточно), затем — предсказанная борода. Широко расставленные глаза сияют, один он трёт:

— Ель широченная, не обойти, укололся.

— Пожарник ругался, что близко от дома посадили, молния ударит. Пришлось верхушку отрезать, она и разрослась, — извиняюсь я за стража огня. — Что без предупреждения?

— Вы отмечаете праздник вдвоём, мы решили присоединиться.

— Ира сказала, что сейчас ты явишься, я не поверил.

— Числится за ней такое, интуиция или логика, не знаю, но что-то подобное, безусловно, есть. Наша Ванга.

— Почему не позвонили? Мы бы встретили.

— А сюрприз?

— И сколько вы тут?.. — чуть не ляпнул «околачиваетесь»: Юра не обиделся бы, конечно, но это не тот повод посмеяться.

— Лену хлебом не корми — дай повозиться с цветами, ей тут на неделю хватит. А мне приятно было на лавочке посидеть, поговорить с умным человеком.

— С самим собой, — поясняет Ира моей недоумённой физиономии.

— Готовили с ним тосты.

— Для тоста должен быть повод. У нас много цветов. Привезёшь ты, например, диковинные цветы необыкновенной красоты. И что ты этим скажешь? — спрашиваю я.

— Суетились столько лет, а такого, блин, и нет!

— А принесёшь пару стебельков лаванды? — задаёт вопрос подходящая с ними Лена.

— Подарок — радостная весть, приятен тем, что в доме есть. Какой я, а?

— Неоригинальный, — охлаждает его пыл Ира. — Сосед всегда приходит с бутылкой, а мотивирует тем, что тосты здесь рождаются сами. И ещё рождаются стихи.

— Что-что, а это за мной не пропадёт.

В гостиной Юра рассматривает новые фигурки. Первая — гипсовый ангел, крылья развёрнуты, в руках раскрытая книга. Берёт его за талию и показывает Ире:

— Ангел тут на месте, воплощает нашу с тобой страсть, она от Бога.

— Книга даёт крылья.

— За высокий полёт и будет второй тост.

Ставит ангела, как выпитую рюмку, и берёт другую фигуру. Это ещё не высушенный, аккуратно обрезанный корень — аккордеонист. Он сидит, расставив согнутые ноги, наклонил большую голову набок и растянул до упора меха. Юра подставил его ближе к уху.

— Жду, что вот-вот зазвучит мелодия. Откуда такое чудо?

 — С соседней улицы, там корчевали деревья и сложили в большую кучу.

— Как можно разглядеть такое чудо в куче мусора?

Я влезаю в диалог:

— Ира в куче людского мусора разглядела… меня.

— За умение «увидеть» и за музыку в твоей душе, Ира, — третий тост.

Разжигаю камин. Он выдвинут из стены и открыт с трёх сторон, будто костёр в лесу, — живой огонь на привале жизни. Смотреть можно долго и спокойно, мысли не бегают. Бегают язычки пламени, светят и греют по-разному, как и наши дни. Слабеет огонь, только самим можно позаботиться — подбросить поленьев, и сумрачные дни станут светлее.

Улыбаются родные лица, мурлычет кошка, негромкий голос Адамо про падающий снег сближает нас своей печалью; ласкающее вкус вино. Сидим, обнявшись, напеваем мелодию любви. В глазах, как в камине, вспыхивают искры. Я встаю расшевелить поленья, чтобы этих искр было больше.

Дрова, как дни, зовут на дачу

За дождь осенний прятать грусть.

Слезой янтарною заплачут,

В последний отправляясь путь.

Согреют нас, и нет цены

Шестому чувству — колдовское,

Объятий сказочные сны,

В огне любви пылают двое.

Обворожительное пламя

Уносит время, словно дымом,

И всё равно, что там с годами,

Мгновенье — вечность, я — с любимым.

— Хорошо у вас… в уголке счастья, — вздыхает Юра.

— Чужим согреешься, как теплом от камина, — соглашаюсь я. — И увезёшь зависть, хорошо, что добрую. Свой нужно сотворить, именно — сотворить, своими руками, у нас, конечно.

Ира перебивает:

— Мы всё делаем вместе. Борис меня приукрашивает.

— А что ещё должен делать любящий муж?

За это выпили, и не раз. Юра возвращается к любимой теме:

— Расскажите, что там случилось у Козлова.

— Театр «Мастерская», — продолжает Ира, — небольшой, зал полон, он уютный, заставляет расслабиться. В середине первого акта поднимаются на сцену двое мужчин в чёрном: «Граждане, нам сообщили, что в театре заложена бомба, просим соблюдать спокойствие. Быстро покиньте помещение!» Народ думает, что это режиссёрская находка, и сидит. Но понять можно было по их обращению «граждане». К чёрным подходит Козлов: «Это не шутка, погуляйте полчаса и возвращайтесь, рады будем вас видеть». Мы с Борисом, по его привычке, быстренько в буфет. По пятьдесят граммов коньяка с закуской — и за стол. Никого больше нет. Заглядывает Козлов: «Правильное решение». Я ему: «Григорий Михайлович, присоединяйтесь. Дай бог здоровья тому, кто звонил… чтобы он успел полюбить театр». Садится с таким же набором и с расстроенным лицом: «„Тихий Дон“ удалось посмотреть?» — «Не хотели, боялись, что не выдержим восемь часов, но нас уговорили. В итоге пожалели об одном…».   

Я прерываю рассказ, потому что Ира о себе не скажет. А тогда она замолчала, то Козлов понимал, что это актёрская пауза.  Через несколько секунд его глаза стали грустными, но Ира обрадовала: «…Очень быстро закончилось». Тут вбегает испуганный человек в чёрном: «Что это такое? Сказано же, быстро на улицу!» Замечает Козлова: «Это всех касается». Он за всех и отвечает: «Допьём и выйдем».

— А как вам уличный театр? — смеётся Юра.

— Про него лучше я, а то забуду. Елагин остров, прекрасное место для отдыха и развлечений, там ежегодный международный фестиваль уличных театров, кто какому отдаёт предпочтение. На аллее полукругом в два-три ряда стоит народ, человек сорок.  Испанская труппа, четыре человека в поношенной одежде, с ними облезший фанерный чемодан. Один актёр отделяется с чемоданом, подходит к крайним зрителям, открывает крышку и что-то показывает. Зрители молчат, он закрывает, делает три шага к следующим и опять открывает. Таким образом добрался до нас. Внутри, на крышке, пять фотографий: четверо мужчин и одна девушка — красивые лица разного возраста. Ира наклоняется к нему и негромко говорит: Arestar. Он в сердцах захлопнул крышку, опустил голову, постоял, выпрямился, оглянулся по сторонам, дотронулся до её руки: Gracias — и быстро пошёл к своим. Народ спрашивает: «Что он хотел?»

Утром Юра развернул большой лист бумаги с маленьким текстом.

Вставало солнце над землёю,

Ещё окутанной туманом.

И, взявшись за руки, шли двое

Вперёд без абриса и плана.

Они шли просто и беспечно,

Как далеко — мы не узнаем,

Ведь жизнь для них казалась вечной,

А мир вокруг казался раем.

И продолжил:

— «Как далеко — мы не узнаем», говорит Ира, и, к сожалению… нет, конечно, к счастью, это верно.

— Я знаю, почему мир кажется раем, — соглашаюсь я. — Она его таким делает.

Тянет время в радость, в наказанье

Из клубка судьбы тугую нить,

Для неё привычно, как дыханье,

Удивить, присниться и любить.

Невозможно привыкнуть, даже если заранее готов, что окончится то, что тебя радовало. Ветра нет и тепла нет. Пришла осень. В вечернем солнце падающие листья кажутся особенно яркими; подступает тревога, и дыхание задерживается. Невольно стараешься проследить движение каждого — торопливый полёт, бесшумный полёт времени. Бренность бытия. Ира вздыхает:

— Когда хорошее уходит, время чувствуешь особенно остро, внутри щемит. Грустно от неизбежности:

Уходит осень облаками,

Дождём прощаясь затяжным,

И время, тикая часами,

Горчит, как жжёных листьев дым.

Пока живёт в лучах заката

Надежда — путника причал,

Всё хочется спешить куда-то

И кажется, что опоздал.

Если бы у меня спросили про чудеса, я назвал бы, не задумываясь, любовь. Разве это не чудо, когда достаточно одного: есть любимая, и я знаю, что она счастлива? Почему-то свыше решили доверить её любовь мне. Ира говорит поэтичнее: «Наша жизнь — танец верных лебедей на крыльях нежности своей». Время само, правильнее — с её подсказки, дополнило танец театрами и музеями, городами и странами. Знакомиться с ними помогали верные друзья, её друзья, а сколько их — не сосчитать. У них есть неоценимое преимущество — они всегда рядом. Они из её мира (теперь нашего) — мира литературы, музыки, живописи.

Бывает так, что чем меньше город, тем больше праздников. Чему можно радоваться, если нет больших театров, музеев? Развлечениям, которые сами и придумывают. Нарве повезло, есть чем гордиться на самом деле. Ежегодно реконструируется баталия — битва со шведами. Участники из Москвы, Новгорода, Питера, местные. Вошли мы в ворота крепости и оторопели — навстречу блестят пуговицами военные из XVIII века, за ними женщины. Расширяющиеся книзу платья с оборками подчёркивают стройность фигур. Чистенькие дети одеты по тогдашней моде. Люди живут в двух веках.

— Какой вам интереснее?

— Не знаем.

— А заботы с костюмами?

— Это удовольствие.

Во дворе крепости сотни зрителей. Противники рядами выстраиваются насупротив. Пушки заряжены, ружья наизготовку, командиры на конях. Высокие стены сжали тишину, время на сковородке — когда?! Взмах шпаги: «Огонь!» — залп из пушек, потом из ружей. Гром закладывает уши. Пламя, дым, в носу ест от пороха. Грохот барабанов. Пронзительный зов трубы. Солдаты выпрямляются во весь рост и — вперёд. Их ничто не остановит, только смерть. Ура-а-а! Оглушительное и раскатистое. Штыковая атака. Тот, которого хотели запороть, — впереди.

Зрители кричат ещё громче. Победа не может ждать.

Дети в неописуемом восторге. Мы тоже. Ликование дружно переходит за накрытые столы многочисленных кафе. И мы там, вместе с нашими шведами.

— Как сражение?

— Сказать по-вашему — здорово. Правда, «наши» были не очень активными. Мы двести лет не видели войну, сейчас не важно, чья виктория, забытое для нас слово.

— Победила дружба, — вовремя подхватывает Ира, — история обычно тем и заканчивается. Обидно, что для понимания этого кладутся миллионы. Из космоса видно: Земля маленькая, делить нечего.

— Будем надеяться.

За что и выпили. Продолжили вечер на нашей даче, здесь огонь в камине, он — жизнеутверждающий, а Ирин голос под гитару их очаровал. Начали подпевать, но замолчали.

— В нашей компании не принято, к следующему приезду научимся. Не зря говорят про «уголок счастья», сравните потом с нашим, под Гётеборгом. Кстати, в Эстонии, да и не только, много русских.

Ира вспоминает Левитанского:

«Каждый выбирает для себя

женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку —

каждый выбирает для себя».

— А как, интересно, оценить выбор дороги? Можно определить, чья вернее? Измерить же невозможно.

— Уже измерили, — ошарашивает их Ира.

— Кто?

— Диаспора.

— Их восторг — личное дело «каждого». Вкусы и привязанности у всех разные.

— Я о другом. О нашей истории.

— Скажите ещё, что в ней есть тёмные пятна.

— На них и обратили внимание в Испании.

— В каком смысле?

— В прямом. Испания выделялась инквизицией. В каких-то районах она была терпимой, а где-то зашкаливала. Сравнили фотографии со спутников ночной Испании — историю перешагнуть нельзя: те районы, где инквизиция свирепствовала, до сих пор темнее, а сколько прошло лет? Теперь о нас, о «восторгах»: посмотрите на статистику миграции, это миллионы. На первом месте Индия, мы на третьем, «отстаём» от неё совсем на чуть-чуть, только вот населения у нас в десять раз меньше.

В окрестностях Усть-Нарвы археологические раскопки. Четыре тысячи восемьсот лет назад здесь жили люди. Каждому месту своя мерка. В Израиле тысячелетия «измеряются» метрами, тут — сантиметрами, аккуратная обработка огорода в лесочке. Поехали, попросились «помочь». Покопались, покопались — ничего не нашли.

— А что вы хотели? — удивились финские археологи. — Найти мамонта?

Отчаянно не хватает времени, сегодня нас ждёт Рига. Ещё темно, в машине Ира с закрытыми глазами. Смотрю на неё и не выдерживаю. Останавливаюсь, легонько касаюсь губами ушка, оно ближе. Дрогнули ресницы, погладила меня по щеке.

На стоянке ещё две машины с питерскими номерами.

— Привет.

— Привет.

— Вы откуда?

— Юрмала, в отпуске.

— Считай, местные. А мы из Нарвы.

— Ого! Специально на концерт? Далековато. Мы бы не поехали.

Домский собор. Акустика не вызывает ничего, кроме зависти. Орган, мужской хор и меццо-сопрано. Музыка — неотделимая часть собора, собор — путь к Богу и к музыке. Бах за органом, музыка льётся с неба. Послушное время остановилось, души взлетели. Громом аплодисментов их не вернуть.

— Ресторан? — предлагают «местные».

— Спасибо. Хотим сохранить музыку внутри. Ресторан её заглушит, как наши рюмочные глушат протест.

Набережная Даугавы. В спокойной воде чёткие силуэты строгих шпилей. Не моргают огни старого города, над ними застыли звёзды — там наши души, они вместе, в мелодичной гармонии. Тёплые руки у меня на плечах. Улыбка не Моны Лизы: нет в ней никакой загадки, в ней — любовь.

В твоих глазах вселенная,

Как исповедь объятия,

И тело моё бренное

На нежности распятое.

Мы с временем обвенчаны,

Проходят годы мимо,

Когда такая женщина

И любит, и любима.

Между звёздами протискиваются разноцветные огоньки — самолёт кому-то подмигивает и торопится. Пожелали им удачи, помахали: «Нам спешить некуда — счастье с нами».

Ночь, обратная дорога, машин нет. Ирочка дремлет, мотором не беспокою, не давлю на педаль газа. Улыбка у неё уйти не может — она мне. Луна выделяет лесочки, поля; городки в разноцветных рекламах пробегают мимо. Удивительное блаженство — любимая рядом. Проснётся, поцелует, можно будет… помолчать. Когда любишь, слова не нужны. Уснуть не боюсь, сколько бы ни прошло времени, я — пою. Песня внутри, мелодия наша, нашей любви. Ехать нам долго, и песня не оборвётся, пока дорога не окончится. Дорога длинная. Мы сами её выбрали. У неё простое название — жизнь.

***

ОБ АВТОРЕ

Борис Александрович Гриненко родился в 1942 году в Оренбургской области, живёт в Санкт-Петербурге. Кандидат технических наук. Выступал на конференциях, писал научные статьи. Соавтор монографии «Управление производством новых изделий» (Наука, 1980). Работает в сфере IT, занимается цифровой обработкой звука для автомобилей и слуховых аппаратов. Автор книг «Ирина» (Реноме, 2018), «Исповедь» (Геликон Плюс, 2020), «Признание в любви» (Эксмо, 2024).

***

Об автобиографическом романе Бориса Гриненко «Признание в любви» читайте рецензию критика Е. Крюковой «Незабвенная» https://rewizor.ru/literature/spetsproekty/knijnaya-lavka-revizora-ru/nezabvennaya/?ysclid=mi9502jmf321639452