В феврале артист отмечает юбилей - повод для вдумчивого разговора о профессии, сцене и опере как искусстве. Мы встретились с Андреем Дмитриевичем в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко перед началом спектакля. В этот вечер он выходил на сцену в партии Дюнуа в "Орлеанской деве" П. И. Чайковского. Разговор происходил за кулисами - в рабочей, сосредоточенной атмосфере, из которой артист вскоре вышел под свет рампы.
- Андрей Дмитриевич, позвольте поздравить вас с грядущим юбилеем. Для многих это повод оглянуться и подвести итоги. Какие чувства вызывает у вас эта дата?
Спасибо большое, но мне кажется, что это что-то проходящее. Вообще, я не очень понимаю, почему какая-то дата должна быть особенной. День рождения - он и есть день рождения. Скорее он нужен для родителей, чем для меня. Особых чувств не испытываю.
- С вашей судьбой тесно связан Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко. Более тридцати лет работы в одном театре - редкий случай. Как вы здесь оказались?
Да, 33 года… Я пришёл сюда на прослушивание, потому что тогда пел арию из "Эрнани" Верди, а здесь ставили эту оперу. Кто-то мне сказал, что режиссёр Александр Борисович Титель ищет претендента и прослушивает певцов. Я пришел, спел, ему что-то понравилось, и он пропустил меня на второй тур. Третий тур я уже пел на сцене.
Тем летом, в 1993 году, я закончил Институт имени Гнесиных (в настоящее время РАМ им. Гнесиных), а в октябре был принят в театр сначала в стажёры - официально с 1 января 1994 года, затем в солисты.
- Профессия оперного певца требует огромной отдачи. Никогда не разочаровывались в выбранном пути?
Наверное, мучения творческого человека всегда присутствуют. Но в пение я пришёл уже достаточно взрослым человеком. Сначала я закончил Автодорожный институт, работал инженером, и когда стал учиться на певца, выбор был достаточно осознанный.
Поэтому, конечно, я ни о чём не жалею. Мой путь был интересен и благодатен. Но сомнения всё равно есть: а то ли делаешь, а так ли делаешь? Мне кажется, все певцы и музыканты всегда сомневаются, всем хочется сделать лучше.
- Музыка в итоге оказалась сильнее инженерии?
Мне и инженерия очень нравилась. Я из музыкальной семьи - мама и папа пели, - но я понимал, что голос может появиться, а может и не быть. Музыкальную школу я закончил, к музыке имел отношение, но все равно в 17 лет после школы пошёл в инженеры.
Я был доволен своей инженерной работой. Потом все-таки попробовал голос, стал заниматься, подумал, что, может быть, получится. Осознанно поступил в Гнесинку, на вечернее отделение. В советское время на дневное было нельзя - у меня уже было одно образование, и я параллельно работал инженером, проектировал московские улицы и дороги.
Все решения были осознанные. Было непросто, но это только добавляло интереса. А потом я влюбился в оперу и понял, что хочу быть внутри этого мира.
- Что для вас опера сегодня?
Абсолютно чудо из чудес. Помню, в 14 лет мне попалась пластинка с записью "Риголетто" Верди фирмы "Мелодия". Риголетто пел Этторе Бастианини, Герцога - Альфредо Краус, Джильду - Рената Скотто, дирижировал Джанандреа Гавадзени.
Я даже не видел спектакля - только слышал. И понял, что это что-то феноменальное. После этого я стал ходить в театр, пытаться понять, из чего все это сделано. Мне хотелось быть именно оперным певцом, а не просто петь. Я рад, что эта детская мечта сбылась и, надеюсь, ещё немного побудет со мной.
- В ближайшее время вы выходите в партии Риголетто в постановке Владимира Панкова. Что для вас Верди?
Верди - мой любимый оперный композитор. Конечно, я очень люблю Чайковского и Рахманинова, но в оперном жанре для меня вершина - Верди. Может быть, его музыка очень близка. Я много пел Верди и очень рад, что сейчас у меня есть эта партия.
"Риголетто" - особенная опера, даже у самого Верди она стоит обособленно. Она сложная и вокально, и драматически. Вообще, опера хороша тем, что это симбиоз всех искусств: нужно петь, играть как драматический актер, двигаться, существовать в костюме. Это соединение симфонической музыки и театра во всех его проявлениях. Опера - высшая точка музыкального и театрального искусства.
- Так у Вашего Риголетто будет горб?
Да, вместо горба будет живот (смеётся). Так увидел режиссёр. Спектакль интересный: опера соединена с балетом, у Риголетто есть балетный двойник - его тень. У других персонажей тоже есть балетные альтер-эго. Джильд в спектакле три - маленькая, взрослая и балетная. Плюс идёт видеотрансляция на экран задника сцены.
- То есть артист все время в кадре.
Да, и это немного смущает. Певцу иногда хочется отвернуться, откашляться, а тут поворачиваешься - и ты на большом экране. Нельзя выключаться ни на минуту. В целом спектакль поставлен интересно, но судить зрителю.
- При таком напряжении сцена больше дает азарт или требует тотального контроля?
Да, это очень сложно, как меня учил ещё в студенчестве мой педагог, замечательный человек Артур Артурович Эйзен всегда говорил: на сцене должно быть два тебя - один играет, второй контролирует. Постоянный контроль необходим.
Это ведь не инструмент, где работают только пальцы. Это весь организм. Не так вздохнул, не так повернулся - и все может пойти не туда. Контроль должен быть ежесекундный. В целом наш "Риголетто" любопытно поставлен, по крайней мере для меня, но судить зрителю. И роль мне нравится, конечно.
- Вы также выходите в партии Дюнуа в "Орлеанской деве".
Хорошая роль. Я никогда не делю роли на главные и неглавные - все важны. Дюнуа - благородный рыцарь, который болеет за свое дело, за родной Орлеан, участвует в сражениях, поддерживает Деву Иоанну. По приказу инквизиции Орлеанскую Деву сожгли. Но интересный момент, через 25 лет ее реабилитировали. Король Карл VII и Дюнуа свидетельствовали на этом процессе и добились её реабилитации.
- Партия Жерара в "Андре Шенье" принесла вам премию "Онегин".
Мне очень нравится этот спектакль, я рад участвовать в нем. Премия престижная, и, конечно, было приятно. Но я не гонюсь за наградами. Самое главное - чтобы спектакль жил и публика его принимала. Это главная награда для певца.
Тем более что сейчас "Онегин" фактически остается единственной оперной премией, которая отмечает индивидуального артиста. Это не итог, а знак, что есть куда двигаться дальше. Спасибо, что замечательное жюри премии "Онегин" меня оценило таким образом, спасибо театру, который, как я понимаю, меня выдвинул, так и не знаю кто.
- После получения награды крылья выросли?
Крылья, наверное, нет. Я достаточно отдаю себе отчёт, что я делаю правильно, что неправильно, понимаю куда ещё можно двигаться. Безусловно, это очень приятно, но не могу сказать, что это прямо дало мне какой-то толчок к чему-то ещё. Каждый раз, выходя на сцену - хоть лауреат, хоть народный артист, - ты всё равно должен доказывать всё здесь и сейчас. В этом и сложность, и прелесть нашей профессии.
- Как возникает эмоциональный контакт со зрительным залом?
Вопрос сложный, но мне кажется, что и в тексте, и в музыке - поскольку мы говорим о музыкальном театре - все уже заложено. Кто-то из великих сказал, не помню кто именно, что певец - это переводчик с языка нот на язык человеческих чувств и слов. Мы действительно переводим, и, конечно, то, как именно мы это делаем, имеет значение, но в основе всё уже есть в музыке. Наша задача - не испортить.
Я всегда думаю о том, что оперу создавали люди, вероятно, не глупее меня, тот же Верди. Моя задача - донести созданное ими до зрителя так, как я это понимаю и чувствую. И если удается передать то, что заложено композитором - а все-таки именно он здесь главный, музыка является главным действующим лицом, - а также то, что заложено либреттистом, публика засмеётся и заплачет там, где нужно.
Я всегда стараюсь понять, как бы я сам, как человек, действовал в тех обстоятельствах, в которых находятся мои герои. Вот, например, Жерар в "Андре Шенье" - безусловно, сложная личность. Ставлю себя на его место и понимаю, что, наверное, в каких-то ситуациях поступал бы так же. Я пытаюсь оправдать все его действия. Если присмотреться, он не выглядит однозначным злодеем: это человек, любящий свою страну, борющийся за собственное счастье и в то же время умеющий уступить, понимая, что любимая женщина будет счастлива не с ним, а с другим. Поэтому он идет и просит за Андре Шенье, обрекая свою карьеру на мрачный конец ради счастья любимой. Это тоже высокие чувства, которые всегда интересно играть.
- Судя по вашим словам, вы по-настоящему любите свою профессию.
Я люблю свою профессию, это правда. Я счастливый человек. Кто-то сказал, надо же, мы занимаемся своим любимым делом, нам ещё за это платят деньги.
- Самый ценный подарок на этом этапе жизни?
Здоровье родных. Чтобы все были живы, счастливы. Папа, слава Богу, ходит на спектакли. Счастье сына, любимой супруги. Вот это главное.
- И все же юбилей - повод оглянуться?
Немножко - да. Но не нужно подводить итоги. Нужно идти вперёд и думать, что впереди еще много хорошего. И, может быть, даже больше, чем было.
