Сергей, можно, я задам обывательский вопрос? Вы дома таким же голосом говорите?
Да, я в жизни разговариваю таким же голосом.
А специального домашнего голоса Чонишвили нет?
Нет. Есть артисты, которые всегда немного “на котурнах”, если им вечером Гамлета играть, они с утра уже в роли принца датского. Мне, наоборот, в этом отношении, близка позиция Олега Павловича Табакова. Он просто жил всегда, существовал как Олег Павлович Табаков: на сцене, не на сцене, в кино, где угодно.
Я даже когда соглашаюсь на роли в кино, пытаюсь внешне не очень меняться для персонажей.
Как вы пришли к таким убеждениям?
Это возникло, на самом деле, очень просто. Был такой чудный артист, которого любил Анджей Вайда, глубоко уважаемый мной режиссер. Звали его Збигнев Цибульский. Так вот Збигнев Цибульский придумал себе образ - белая рубашка, черные очки и джинсы. И в этом виде он снимался в фильме “Пепел и Алмаз”. В этом же виде играл в театре. В общем, на все публичные выступления он выходил в этом самом виде.
Я не то чтобы “срисовал” эту манеру у Цибульского, просто подумал, что так гораздо интересней — изменяться изнутри. Натягиваю роль на себя и себя на роль, чтобы найти точки соприкосновения. Вот это самое лучшее.
Какой он — ваш герой?
Тот, который в штанах и в белой рубашке? Он упертый идеалист, страшно уязвим и жизнь его, конечно, может сильно “звездануть”. И не раз это делала. Он расстраивается. Очень. Но все равно будет продолжать верить людям. При всем том, глобально он людей не любит. Гораздо больше любит дельфинов и собак. Он бы и кошек любил, но на кошек чудовищная аллергия, можно задохнуться.
А еще он любит поезда, судя по всему.
Поезда ненавижу.
Как так? А ваша книга, а спектакль “Культурное вторжение”, где целая история про поезд Москва - Ленинград/Петербург? Это что — от противного?
Это не от противного. Дело в том, что поезд – хороший образ. Роман “Человек-поезд”, если вы на него намекаете, моя вторая книжка. Стихотворения, которые я читаю в спектакле “Культурное вторжение”, взяты из моей первой книги “Незначительные изменения”. Еще есть и третья, в рукописном варианте, пока не напечатана.
А не люблю я поезда, потому что в детстве наездился. У меня сильная идиосинкразия к любым видам поездов. Нет. Есть один, на котором я бы прокатился, пожалуй. Это который через Швейцарию идет. Или через Австралию. Но это такая... мечта детская.
А как «человек-поезд» – вы сами кто/что?
Исключительно локомотив. Тащу за собой вагоны просто-напросто. Я, может, и хотел бы быть каким-нибудь вагоном сопровождения, но не получается. 16 лет не состою ни в какой театральной труппе, штатно нигде не числюсь.
До этого почти 25 лет я отработал в театре Ленком, получив там замечательную школу выживания и сделав биографию вопреки этому театру. И ушел в свободное плавание.
Был Театр Табакова, Театр Наций, где я играл в “Методе Гренхольма”, МХТ им. Чехова. Потом был еще с Константином Юрьевичем замечательный, на мой взгляд, спектакль, который, к сожалению, снят. Это “Гаргантюа и Пантагрюэль”.
Считаю его одним из лучших спектаклей. Богомолову удалось сделать прозу Рабле смотрибельной, умной, очень болевой. Это, по-моему, гениально. Вместо Олега Павловича я сыграл Дорна в “Чайке”, в “Дачниках” у Евгения Марчелли в Ермоловском. Потом меня позвал Сергей Газаров в “Сатиру”. Да, еще была “Теллурия.Много всего разного и интересного.
Мне кажется, что театр САМи, в некотором смысле, можно все-таки назвать портом вашей приписки?
Наш Театр САМи, в расшифровке — “Содружество актеров, музыкантов и …”, в следующем году отметит 10 лет. Это какая-то новая форма совместной сценической жизни актера, музыки, слова и визуального образа. Нам очень хорошо вместе и на репетициях, и на спектаклях. Мы кайфуем от того, что делаем, хорошо понимаем и чувствуем друг друга. Это здорово, когда ты с кем-то сочетаешься, а сочетаемся мы, потому что друг друга слышим.
Кстати, про “слышим”. Вы существуете в спектаклях театра САМи в ритме стихотворения, но рядом с вами полноценно существует оркестр, у которого свой ритм.
Да. Свой, но этот ритм не другой. У нас так никогда не будет, что сначала условный "Вася" что-то своё почитает, а потом ансамбль что-то своё поиграет. Мы не музыку “разбавляем” стихами и не стихи музыкой. Мы существуем вместе: где-то в слове, где-то без слова, где-то в тишине и так далее. И это самый правильный способ. С нами на сцене вместе гениальные профессионалы — музыканты ансамбля 4'33, причем один из них — композитор.
В чем секрет успеха «САМи»? 9 лет это серьезно.
В выборе материала. Хорошая проза или стихи как качественная ткань — можно её подминать, драпировать, делать из нее костюм, шорты, пальто, ботинки, штаны, не знаю, балахон какой-то… что угодно. Можно с этим материалом разнообразно работать.
А как вы с ним работаете?
Есть такой анекдот, как китайские повара сдавали экзамен. Нужно сделать путем специй так, что мясо было бы похоже на рыбу и наоборот. Так и здесь. Если ты стихи будешь читать исключительно как стихи, это... неправильно. Надо стихи читать как прозу, а прозу как стихи. Тогда будет звучание другое.
Раньше был целый жанр — “художественное слово” со своими звездами. Мне кажется, сейчас есть интерес к поэзии и жанр снова оживает.
Не знаю, возможно. Если люди начнут читать, то жанр художественного слова, конечно, возродится. Дело в том, что глобально, честно, людей читающих стихи, я имею в виду не со сцены читающих, а в книге, в интернете, где угодно, — их же не так уж много. И одна из наших задач, безусловно, культуртрегерская.Поэтому у нас есть спектакли и по классической, и по современной поэзии. На самом деле, по большому счёту, спектаклей в чистом виде у нас два: «Онегин» и «Гамлет. Story».
В «Онегине» Вы играете персонажа по имени Автор. Это Пушкин?
Ну как… Это и персонаж, и не персонаж, но точно ни в коем случае не Александр Сергеевич Пушкин. Это некто, кто пытается сформировать “игрушку” по имени “Онегин”. Назовем это так. Он образует пространство этой истории. И одновременно находится еще во взаимоотношениях с теми персонажами, которые играют персонажей. И с залом, естественно, потому что какое-то количество зрителей не очень понимает, что происходит. И тут я — ребята, если вы что-то не понимаете, — объясню. Но вообще там очень много слоев… Идея сделать “Онегина” была сама по себе замечательна именно тем, что наш Онегин не Онегин, а Онегин-Онегин.
Этот жанр позволяет нам делать что угодно. И я считаю, что это правильно. Когда начинается унылая волынка: ах, это не Чехов, не Пушкин, не Тургенев, не Толстой, мне всегда хочется ответить: “Ребят, идите уже куда-нибудь в другое место”. И все, нет проблем. Просто успокойтесь на эту тему. Для нас именно вот этот был важен момент: сделать так, чтобы можно было очень свободно и легко обращаться с текстом Пушкина.
Онегин Ваш первый спектакль в САМи?
Меня же сначала позвали на “Гамлета”, потом мы переделали “Магию”, и только потом возник “Онегин”.
“Магия музыки Магия слова” и “Культурное вторжение” — такой переходный жанр между спектаклем и концертом. Концертом в кавычках, да? В “Магии” мы видим три вида эскапизма, а во “Вторжении” — встретились люди на вокзале и вот как-то взаимодействуют…
А почему в “Культурном вторжении” появились бандиты? Такое ощущение, что это какая-то ваша личная история.
Нет, нет, бандиты появились исключительно из-за того, что я большой поклонник Юрия Домбровского. Я пытаюсь сделать так, чтобы наши сограждане не забывали о его судьбе и о том, что у нас есть этот великий, на мой взгляд, поэт.
Поэзия это же не слова в рифму: “весна-сосна”. Поэзия возникает, если ты ищешь в ней то, что тебя греет. Какой-то узор. Но узор не ради узора, а узор ради рождения определенной формы определенной лаконичности. И все это только для того, чтобы, по сути, сказать одну фразу. Сказать так, чтобы у зрителей возникло удивление — это обязательно. Пока удивляемся, мы с вами живем.
Это Ваш единственный проект такого рода?
В этом году будет 11 лет, как я дружу
с Филармоническим камерным оркестром, который выступает в Государственном концертном зале имени А.М. Каца. У нас есть целый проект - “Сказки”. Каких только не было! “Сказки Пушкина”, “Сказки Грузии”, “Японские сказки для взрослых”, “Советские сказки”. Мы сделали программу “Грузинские сказки” с камерным оркестром Самарской филармонии “Volga Philharmonic”. Это не только грузинские сказки, но и стихи Григола Орбелиани, Важи Пшавелы, Галактиона Табидзе, Беллы Ахмадулиной, Осипа Мандельштама. Были еще “Сказки любви”, “Французские сказки”. В прошлом году делали программу к 80-летию Победы, соединив малоизвестную прозу Григория Бакланова с хорошими стихами, барочной музыкой и Танеевым. И это сработало очень сильно.
Сейчас готовим программу “Сказки для всех нас”. Это апофеоз. Еще мечтаю сделать программу “Сказки пряного экстаза”, знаете, как у Саши Черного: “В каждом дне есть раздумье и пряный экстаз”. Но пока не сложилось. Я надеюсь, что этот проект будет продолжаться.
Получается, что Вы ни с одним театром постоянно не сотрудничаете, но любите долгоиграющие проекты.
И прелесть долгоиграющих проектов заключается в том, что я их сам выбираю! Вот, недавно нашел прекрасную Анну Томенчук, которая пишет детективы. Очень симпатичные. И записал ее аудиокнигу!
А вы любите детективы?
Мне нравится, если это хорошая литература. Вот мой любимый Ю Нисбё тоже пишет детективы. Между прочим, и Фёдор Михайлович Достоевский писал детективы.
Да, я прочла где-то, что Вы очень любите этого писателя.
Я не то, что его люблю. Достоевский один из тех писателей, что повлияли на мое становление, как человека читающего. Я бы так сказал.
А вот про Чехова вы сказали, что вас страшно интересует этот человек.
Я думаю, что если бы мы были знакомы, нам было бы о чем поговорить. Не идентифицирую себя с Антоном Павловичем ни в коем случае, но понимаю, что его отношение к окружающей действительности очень схоже с моей системой координат. Равно как близок мне и Ромен Гари, которому посвящена моя вторая книга, этот последний лирический герой, растяпа-идеалист. Потрясающий, как бы это сказать, писатель-фокусник. Это еще один человек, с которым я хотел бы встретиться. Но, к сожалению, этого никогда не будет. Хотя у меня есть энное количество моих личных историй, связанных непосредственно с ним и с совершенно невероятными пересечениями.
А Чехов... Он живой, он не сделанный. В нем нет неправды. Она, неправда, бывает заразительна или не очень заразительна, но всегда остается неправдой. И у Чехова много смешного. Он же все время объяснял, что пишет комедии. Но нужно осознать, что это смешно, догадаться, дойти до этого самому. Чехов же никого специально не смешит, у него именно становится смешно, а не вот этот юмор с закатанными штанами: «аля-улю, гони гусей».
У вас есть любимый поэт?
Любимого нет. Близкие, да. Нельзя сказать: любимая книга, кино, поэт, артист... Вранье, так никогда не бывает. Разные в разное время. Есть группа любимых, да. Причем, внутри группы они могут не сочетаться.
Один из любимых поэтов – Карл Сэндберг. Это человек, который в принципе научил меня читать поэзию.
Замечательный дядька. В 80-х годах вышла его книга “Избранное”, кстати, её можно еще “поймать” в продаже на маркетплейсах, — собрание лучших произведений, переведенных на русский язык. Так вот я эту книжку прочитал и понял, что это я хочу читать дальше..
Или вот замечательный поэт Александр Еремёнко. Он просто фантастичен в своем словоизъявлении. Реально. У меня от его стихов такое же ощущение, как от Бродского.
Зачем людям поэзия?
Чтобы становиться лучше.
В каком смысле лучше?
Слышать.
Кого?
Себя, других. Поэзия — зарифмованное или заритмиченное, или в свободном, в таком, во фри-джазе, созданное, собрание хороших метафор и формул. На все случаи жизни. Абсолютно на все.
