Десять лет — это срок. Вы довольны результатом, или сегодня сделали бы многое иначе?
Если бы я не получал удовольствия от того, чем занимаюсь, никаких десяти лет просто не было бы. Я всегда легко мигрировал из профессии в профессию, увлекаясь и осваивая всё новые ремёсла и сферы деятельности. Было всё: кино, телевидение, реклама, шоу-бизнес. Но никогда не изменял себе как автору.
За последние десять лет я ни разу не пожалел о том, что занялся театром. И часто вспоминаю одну встречу, которая для меня тогдашнего была скорее мимолётной, а для меня сегодняшнего выглядит как по-настоящему судьбоносная. В 1999 году после моего дебюта в кино с «Му-Му» ко мне подошёл Григорий Горин, мы перекинулись парой фраз. И он спросил, не хочу ли я поработать в театре. Я совершенно честно и искренне ответил, что мне театр неинтересен и не нужен. А он произнёс ту самую фразу, к которой я не раз мысленно возвращался в последние годы; он сказал: «Мне кажется, вы нужны театру».
Как давно это было. И — вот уже десять лет я живу в театре и театром, и желания куда-то мигрировать у меня не возникает, совершенно.
Вас часто называют режиссёром с жёсткой позицией. Это помогает управлять театром или создаёт конфликты?
Вы знаете, позиция — она как характер: она либо есть, либо её нет. Когда про какого-то актёра говорят, мол, у него сложный характер, я внутренне делаю пометку, ставлю напротив фамилии актёра плюсик: человек с характером. Так что да, у меня есть своя позиция — и по глобальным творческим вопросам, и по каким-то более локальным. Она ни жёсткая, ни мягкая, она — просто есть.
Одно из главных правил, которым меня научил отец, — доводить дело до конца. Я стараюсь его придерживаться. Ведь на мне лежит ответственность не только за себя, а за весь театр — сто с лишним человек. Так же, как и я, все эти люди живут театром. Театр им важен и нужен.
Я устроен так, что я должен любить тех, с кем работаю. Иногда это мешает, но у меня по-другому не получается. Если я не люблю людей, с которыми работаю, меня надолго не хватит.
сцена из спектакля "Война и мир"
За эти годы вы больше реформировали «Модерн» или вам пришлось бороться с системой?
Наверное, ни то, ни другое. Поясню. Я не реформировал «Модерн». Я строил свой театр. Новый. Не скажу, что с нуля, но близко к тому. В этом, кстати, — одно из проявлений моей позиции в творчестве: я считаю, что любой режиссёр, в кино ли, в театре ли, приступая к работе над произведением, должен внутри себя видеть будущую постановку уже целиком, в завершённом виде. Прямо вот — в подробностях, со всеми нюансами. Так что, придя в «Модерн», я уже видел, что именно я хочу сделать, какой театр я хочу. И затем уже двигался в этом направлении.
А с системой бороться я не видел и не вижу смысла. Потому что бороться можно и нужно с тем, с чем ты категорически не согласен, с тем, что ты считаешь плохим, вредным, опасным. А политика столичного Департамента культуры в театральной сфере мне нравится. Не со всем я соглашаюсь, но я взрослый человек с определённым профессиональным опытом и хорошо понимаю, что система меняется не быстро, и то, что мы имеем сегодня, — это вполне себе работоспособная схема. Уж с отечественным кинопроизводством точно не сравнить.
Ваш театр — это территория эксперимента или всё же авторская вертикаль, где последнее слово всегда за вами?
Я не ставлю эксперименты. Я рассказываю истории. И практически все они — про меня. Если история не про меня, я не понимаю, почему и как она должна откликаться в душе моего зрителя. Так что да, это очень авторский процесс.
Насчёт вертикали. Не уверен, что геометрические параллели могут точно передать суть происходящего, но внутреннее движение, которое я стараюсь вкладывать в постановки, — оно точно направлено вверх. Я верю, что через любую тяжесть, любой мрак можно пройти, пробраться, пробиться к свету. Именно поэтому в трилогии «Антихрист и Христос» у меня Антихрист на первом месте, а Христос на втором — именно как цель движения, как конечный пункт. У Мережковского было наоборот.
Что касается последнего слова: оно и первое, и последнее. Потому что за этим словом стоит моя ответственность. И не только творческая, но и, банально, финансовая. И я горжусь, что ни один (трудно поверить, но факт!) мой спектакль — начиная с «Цветов для Элджернона», поставленных задолго до «Модерна» в РАМТе, и заканчивая постановками на сцене «Модерна» — не снят. Все мои спектакли идут годами, и идут вполне успешно. Что позволяет нам зарабатывать и развиваться.
сцена из спектакля «Ничего, что я Чехоff?»
Были ли решения, которые вызвали сопротивление труппы — и приходилось ли вам идти на компромисс?
Я не чувствую какого-то сопротивления внутри труппы. Мы слышим друг друга. Пусть я авторитарный руководитель — все равно я хочу слышать, чувствовать реакцию актёров. Это не значит, что я со всем соглашусь. Но ощущать реакцию я должен. Тем более что это реакция людей, с которыми мы вместе проводим огромное количество времени. Людей, которых, повторю, я искренне люблю. Которые мне интересны.
Компромисс, без сомнения, существует. Я договороспособен. Но через себя я не переступаю, и самые сложные переговоры для меня — переговоры с самим собой.
В условиях меняющейся культурной политики насколько свободным сегодня может быть художественный руководитель?
Не знаю, как ответить на вопрос, поставленный в форме «насколько может быть свободным». Могу сказать только о своём опыте — не знаю, может, у кого-то он другой. Я не чувствую никакого давления на себя как на худрука со стороны Департамента культуры Москвы. Мне никто не пытается что-то «подсказывать». Да, мы ежемесячно отчитываемся перед столичными властями, но эта отчётность — сугубо финансовая, что естественно: мы государственный театр.
репетиция спекталя "Вишневый сад"
Вы ощущаете цензурные ограничения — внутренние или внешние?
Только внутренние. Опять же: можно назвать эти ограничения цензурой, а можно воспитанием или внутренней культурой. Мне больше нравится второй вариант. Вся моя персональная «цензура» построена на родительском воспитании, на тех уроках, которые я усвоил в жизни, на опыте общения с людьми, которые меня окружали прежде и окружают сейчас. И хотя недавно ушёл из жизни мой отец, я продолжаю поступать так, чтобы ему не было за меня стыдно.
Мне повезло, меня всегда окружали очень интересные, мощные, самобытные люди. Повезло — потому что, по житейской логике, их не должно было оказаться рядом: я из семьи, где папа был инженером-конструктором, а мама бухгалтером. Но когда я занялся творчеством, как-то сами собой стали возникать знакомства, по-настоящему удивительные: рядом стали оказываться люди, которых я боготворил, фильмы которых были для меня эталоном. Не стану говорить, что мы становились друзьями — всё-таки мы принадлежали к разным поколениям, но они со мной общались, и их общение было не натянутым и вынужденным, а искренним и заинтересованным.
Одним из самых ярких было знакомство с Петром Наумовичем Фоменко. Он стал тем человеком, кто изменил моё отношение к театру. Мы общались, я бывал у него дома. Он был очень глубоким и ярким человеком, настоящим хулиганом в творчестве. И он был очень интересен. Мне были интересны его спектакли. И как-то раз я спросил, можно ли мне побывать на его репетиции. Мне сразу же сказали, что обычно Пётр Наумович никого не пускает. И когда я уже смирился и отказался от этой идеи, мне вдруг позвонили: «Пётр Наумович приглашает вас». А я не поехал. И очень, очень жалею до сих пор.
Современный зритель стал требовательнее или поверхностнее? Приходится ли «упрощать» театр, чтобы сохранить зал?
Я не иду навстречу зрителю. Потому что я его просто не могу себе представить как какую-то конкретную личность. Наш зритель (как и в любом другом театре) — он разный. На одном спектакле в зале сидят очень разные люди: записные театралы и совершенно случайно попавшие в театр, чрезвычайно богатые и совсем бедные, блестяще образованные интеллектуалы и обычные горожане; между ними иногда не бывает буквально ничего общего. Так что, даже если бы я захотел, я не смог бы придумать, с чем и как мне обратиться к такому зрителю.
Да я и не хочу. Я считаю, что зритель должен идти за театром, а не наоборот. Искусство только тогда по-настоящему ценно, когда оно, не оглядываясь ни на кого и ни на что, просто возникает из ничего. Только тогда это — творчество. Творение из ничего. Нельзя, невозможно написать великую картину, если ты пытаешься угадать: что, какой приём, какие цвета понравятся зрителю? Невозможно создавать Сикстинскую капеллу, мучаясь вопросами: «Как её воспримет папа Юлий II? Как к ней отнесутся люди?»
Пусть это прозвучит высокопарно, но мне кажется, что творчество — оно сродни молитве или исповеди. Это твой разговор с Богом. Один на один.
сцена из спектакля "Скотный двор"
Есть ли спектакль, который вы считаете недооценённым или, наоборот, переоценённым?
Я думаю, в нашем репертуаре есть такая постановка. Это спектакль «Ничего, что я Чехоff?». Зрители обычно бывают под большим впечатлением от самой истории главных героев — Михаила и Ольги Чеховых. Такие фантастические судьбы просто не могут оставить равнодушными. Этот спектакль — мой гимн всем тем удивительным людям, кого я считаю моими учителями в творчестве, начиная Георгием Рербергом и заканчивая Петром Фоменко. Это моя дань уважения и акт преклонения перед людьми творчества, само существование которых вне творчества просто невозможно. Эти люди жили творчеством не потому, что за это платили, не из-за славы и популярности. Они просто не могли существовать иначе. Они есть и сейчас. И мне странно видеть, что нынешние театральные сообщества как-то не заметили, что это — про них.
А если говорить про переоценённые постановки, то, наверное, нечто похожее я ощущаю в отношении нашего «Скотного двора». Это замечательный спектакль, я очень его люблю. Он честный и жёсткий. И я довольно часто слышу восторженные отклики на спектакль. Это хорошо, что зритель способен воспринимать такой жёсткий разговор, хорошо, что его волнуют серьёзные вопросы. Но я никак не ожидал такого сумасшедшего ажиотажа вокруг именно этой постановки.
Если бы вам сегодня предложили начать всё заново — вы снова выбрали бы «Модерн»?
Я бы снова выбрал театр. Для меня сейчас это — совершенный вид искусства. Для которого мне сегодня пригождаются все мои знания, которые я накапливал всю мою жизнь. Все, из самых разных сфер: и режиссура, и дизайн, и сценарное мастерство, и маркетинг, и продюсерские, и управленческие навыки. Всё это в театре нужно и пригождается. Представьте, какую полноту творческого существования я ощущаю сейчас.
И теперь мне кажется, что вся моя предыдущая творческая биография была подготовкой к погружению в театр. Я дорос до театра. А в самом театре, кстати, точно так же нужно дорастать до тех или иных авторов. Вот, десять лет уже как я руковожу театром «Модерн» — и только сейчас я почувствовал, что готов взяться за того же Чехова. Мой фильм «Три сестры» был своего рода пробой сил, и после него я понял: хочу сделать «Вишневый сад». И теперь на репетициях я, признаюсь, просто купаюсь в атмосфере великой чеховской пьесы. Я наслаждаюсь текстом (который, к слову, мы используем в первой, авторской редакции), наслаждаюсь сценами, диалогами, даже отдельными репликами героев. Великое произведение. Оно до сих пор резонирует с нашими мыслями, эмоциями, мечтами. И такое возможно, пожалуй, только в театре.
