Крымские легенды и Гомер

В прошлом цикле очерков мы говорили о перекличках сказаний о Карадаге с известными библейскими сюжетами. Теперь попробуем спуститься с небес на землю – от сил Провидения к переживаниям людей: как обычных, так и их правителей. В древних крымских легендах мы встретимся с античным восприятием жизни, подчиненной воле рока, а подчас и с бурными страстями отдельных личностей, не уступающих вошедшим в европейскую литературу вместе с Шекспиром. Последующие века принесли в копилку легенд не только новые предания, но и глупые коммерческие выдумки. Черное море смывает все инородное – на берегу остаются лишь обточенные волнами удивительные цветные камушки, которые так любили собирать Волошин и его гости. Обсудим это!

Крымский филолог Марат Фадеевич (Хадыевич) Файзи, родившийся в 1925-м в Симферополе и посвятившей десятилетия жизни легендам Тавриды, предполагал, что некоторые предания любимой земли существовали еще во времена Гомера и были известны поэту. К примеру, десятая песнь «Одиссеи» рассказывает, как возглавляемые героем мореплаватели достигли бухты между утесами:

В славную пристань вошли мы: ее образуют утесы,

Круто с обеих сторон подымаясь и сдвинувшись подле

Устья великими, друг против друга из темныя бездны

Моря торчащими ка́мнями, вход и исход заграждая. 

На берегу – ни быков, ни работников в поле. Направились дальше: 

Сильная дева им встретилась там; за водою с кувшином

За город вышла она; лестригон Антифат был отец ей…

Дева рассказала: ее родитель – царь тех земель; путники к нему и направились. Супруга Антифата, оказавшаяся «ростом с великую гору», позвала мужа – тот немедленно схватил и сожрал одного из мореплавателей. Уцелевшие бросились к пристани, но другие лестригоны сбежались на крик властителя. 

С крути утесов они через силу подъемные камни

Стали бросать; на судах поднялася тревога – ужасный

Крик убиваемых, треск от крушенья снастей; тут злосчастных

Спутников наших, как рыб, нанизали на колья и в город

Всех унесли на съеденье…

Хитроумный Одиссей и наиболее удачливые сотоварищи сумели отплыть от негостеприимного берега. Но откуда вообще возник образ зловещих лестригонов?

По описанию «славной пристани» можно предположить, что поэт рассказывал о местах, очень похожих на Балаклаву. Об этом же говорил и Куприн в очерке «Листригоны», называя некоторых героев повествования «балаклавскими греками, отдаленными потомками кровожадных гомеровских листригонов». Таково, видимо, было самоощущение жителей тех мест. Другой вопрос: насколько можно доверять подобным самоощущениям?

Марат Файзи обратил внимание на записи Страбона, жившего на несколько веков позже Гомера – и за две тысячи лет до нас с вами. Это греко-римский античный ученый, чьи труды по географии древнего мира сохранились до наших дней и считаются важнейшими документами того времени.

Файзи отмечал: «Пройдут века и греческий географ Страбон, говоря о воинственных таврах, нередко занимавшихся разбоем, напишет, что одним из их пристанищ была “бухта с узким входом, возле которой они устраивали свои разбойничьи притоны и нападали на тех, кто спасался от непогоды”. Если исключить мифических лестригонов, то складывается впечатление, что Гомер и Страбон имели в виду одно место, называемое Сюмболон-лимне (бухта символов, предзнаменований). Название это возникло, скорее всего, из обычая тавров зажигать ночью береговые костры, чтобы привлечь к себе, а потом ограбить плывущие мимо суда... А пленников тавры приносили в жертву главной богине – Деве (Партенос)…».

Вполне реальные крымские разбойники стали основой мифа, пережившего века и даже тысячелетия. Была ли легенда о великанах-лестригонах просто выдумана Гомером? Античные авторы постоянно обращались к одному и тому же пантеону богов и героев, по-своему раскрывая лишь мелкие обстоятельства их жизни, мотивацию их поступков. Канон же главных событий оставался незыблем. Похоже, как минимум, что в Древней Греции в существовании балаклавских великанов не сомневались.

 Не только служенье муз не терпит суеты, но и темные дела не стремятся к огласке. За пределами Балаклавы, в том числе и в остальном Крыму, легенда, скрывающая истинный облик тогдашнего криминалитета, неизбежно должна была обрести широкое хождение. Наверняка она была не главной и не первой, но благодаря Гомеру легенда дошла до нас в первозданном виде. Письменность – великая сила, а то, что передавалось из уст в уста, подчас искажалось в угоду времени или в интересах той или иной властной группировки.

Иногда причины этого крылись и в каких-то государственных вещах. Вспомним, как еще в первые века нашей эры, когда христианство только что стало официальной религией Западной Европы, многие даты старых языческих праздников удивительно совпадали со значимыми днями католичества. Да и на Руси когда-то говорили, что во время грозы Перун ездит по небу на колеснице и метает стрелы-молнии, а позже провозгласили, что это все дело Ильи Пророка. 

В новые времена встречаются и более приземленные вещи. Приведу еще одну цитату Куприна из очерка «Листригоны»: «Теперь потомки отважных листригонов, легендарных разбойников-рыболовов, катают за пятачок по заливу детей и нянек и живут сдачей своих домиков внаймы приезжим». Где появляются услуги для туристов «за пятачок», там возникает и желание рассказывать гостям цветастые легенды, далекие от старинных преданий, но совпадающие с ожиданиями публики – с тем, наверное, чтобы приподнять гонорар развлекающего их массовика-затейника.

На сей счет я не беспокоюсь. Есть еще настоящие историки, филологи и увлеченные краеведы, которые смогут сохранить истинный дух Крыма. Нанесенное ветром – ветром и развеется. Тем не менее каждая эпоха рождает свои легенды. Тут самая лучшая проверка – проверка временем.

Античные легенды Крыма (Тавриды) переплетают греческую мифологию с местными преданиями. Ключевые сюжеты включают мифы об Ифигении, Геракле и аргонавтах, легенды о происхождении названий, таких как Медведь-гора (Аю-Даг), скалы Дива и Монах, а также происхождение самого названия Таврида от бога Диониса. 

А раз уж мы начали разговор с античности, то как раз соответствующую ее духу легенду, пусть и крымско-татарского происхождения, я приведу в завершении данного очерка. Это история о хане Мосолайма эль Асвабе и его сыне Толайк Алгалле. 

Жил-был в Крыму хан Мосолайма эль Асваб, и был у него сын Толайк Алгалла…

Хан был стар, но жили у него в гареме триста жен из разных земель, красивых, словно весенние цветы. Был он сед, а лицо в морщинах, но женщины любили старика, потому что в нем хватало еще силы и огня, а ласки его нежили и жгли.

Хана все любили, он же любил лишь казачку-полонянку из днепровских степей и ласкал ее охотнее, чем других женщин гарема.

И казачку эту он нередко звал к себе в башню, из которой видно было море. Там красавицу ожидало все, что пристало ей для жизни в радости: сладкая пища, ткани, золото, камни всех цветов, музыка, редкие птицы из заморских стран и огненные ласки влюбленного. В башне он забавлялся с ней, отдыхая от трудов жизни и зная: сын его Алгалла не уронит славы ханства – волком рыщет он по русским степям и возвращается с богатой добычей, с новыми женщинами, с новой славой, оставляя позади ужас и пепел, трупы и кровь неверных.

И вот возвратился Алгалла с набега на русских, и устроили праздник в его честь:  собрались мурзы Крыма, были игры, пир и стрельба из луков в глаза пленников. Потом вновь пили, славя храбрость ханского сына, грозы врагов. Старый хан радовался славе сына. И желая показать ему силу любви своей, сказал при всех мурзах и беках:

– Добрый ты сын, Алгалла! Велик Аллах! Еще при жизни моей воскресил он мою юность в храбром сыне моем. Хороший сын у меня, тверда его рука и ясен ум… Что хочешь ты взять из рук отца твоего? Скажи, и я дам тебе все по твоему желанию!

И не замер еще голос хана-старика, как поднялся Толайк Алгалла и сказал, сверкнув черными глазами:

– Отдай мне русскую полонянку, повелитель-отец.

Сколько времени требуется, чтобы подавить дрожь в сердце? Помолчав, твердо и громко произнес хан:

– Бери! Кончим пир – ты возьмешь её.

Встал во весь рост удалой Алгалла:

– Знаю, что даришь ты мне, повелитель-отец! Раб я твой… Возьми всю кровь мою по капле в час – двадцатью смертями умру за тебя!

– Не надо мне ничего! – ответил хан, уронив на грудь седую голову, увенчанную славой многих подвигов.

Долго шли во тьме отец и сын – из дворца в гарем, и вот заговорил хан эль Асваб:

– Гаснет жизнь моя – все меньше огня в груди. Светом моей жизни были знойные ласки казачки… Скажи, Толайк, неужели она так нужна тебе? Возьми сто, возьми триста моих жен за одну!..

Вздохнул Алгалла.

– Мало дней у меня осталось… – продолжал хан. – Последняя радость – эта русская, она любит меня. Кто теперь, когда не будет ее, полюбит старика, кто?

Молчал Алгалла…

– Как я буду жить, зная, что ты обнимаешь ее, тебя целует она? Больно будет мне доживать мои дни… Пусть бы старые раны открылись на теле моем, Толайк, и точили бы кровью, пусть бы я лучше не пережил этой ночи, сын мой!

Молчал сын. Тьма была кругом, и облака бежали в небе, и ветер пел в кронах деревьев.

– Давно я люблю ее, отец… – тихо произнес Алгалла.

– Знаю… И знаю, что не любит она тебя, – ответил хан.

– Рвется сердце мое, когда думаю о ней.

– А мое старое сердце чем полно теперь?

И вновь замолчали. Вздохнул Алгалла:

– Пожалеем друг друга, отец…

Поднял голову хан и грустно поглядел на сына.

– Убьем ее, – сказал Толайк.

– Ты любишь себя больше, чем ее и меня, – тихо молвил хан.

– Но ведь и ты тоже.

– И я тоже… Не могу я отдать ее тебе, не могу, – грустно сказал хан.

– И я не могу больше терпеть – вырви мое сердце или дай мне ее…

Хан молчал.

– Бросим ее в море с горы.

– Бросим ее в море с горы, – словно эхо, повторил хан слова сына.

Вошли они в гарем, где полонянка спала на пышном ковре. Долго смотрели на нее. У старого хана слезы текли на серебряную бороду, а сын, сверкая очами и скрежетом зубов сдерживая страсть, разбудил казачку. Проснулась она – прекрасная, как заря. Не заметив Алгаллу, протянула хану алые губы:

– Поцелуй меня, орел!

– Собирайся… с нами пойдешь, – тихо произнес хан.

Увидала она Алгаллу, слезы на лице орла своего – все поняла!

– Иду, – кротко сказала. – Ни тому, ни другому – так решили? Так и должны решать сильные сердцем.

Узкими тропинками все трое молча шли к морю. Ветер шумел, гулко шумел. Скоро устала девушка, окровавила ногу…

– Дай понесу тебя! – сказал Алгалла, протянув ей руки, но она обняла шею его отца. Словно перышко, поднял могучий хан ее на руки и понес; она же отклоняла ветви от его лица, чтобы не попали в глаза.

И вот оно, море, пред ними, внизу – густое, черное, без берегов. Глухо поют волны у подошвы скалы. Темно там, холодно, страшно.

– Прощай! – сказал хан, целуя девушку.

– Прощай! – сказал Алгалла и поклонился ей.

Она заглянула вниз, где пели волны, и отшатнулась, прижав руки к груди.

– Бросьте меня, – тихо произнесла.

Застонал Алгалла, а хан прижал к груди, поцеловал и, подняв над головой,  бросил красавицу вниз. Волны пели и плескались – отец и сын не слышали ни крика, ни шума ее падения в воду. Эль Асваб опустился на камни – смотрел вниз, во тьму и вдаль, где море смешалось с облаками, откуда прилетал ветер, развевая седую бороду хана. Толайк стоял неподвижно, закрыв лицо руками.

По небу плыли облака, темные и тяжелые, словно думы старого воина.

– Пойдем, отец, – сказал Толайк.

– Не торопи меня… – шепнул хан. И опять прошло немало времени. Волны бились внизу, а ветер налетал на скалу, шумя деревьями.

Не один раз говорил Толайк Алгалла:

– Пойдём, отец…

Хан не мог покинуть место, где потерял радость последних дней. Наконец, встал он, могучий и гордый, нахмурил брови и сказал:

– Идем…

И пошли они, но вскоре остановился хан.

– Зачем и куда я иду, Толайк? Зачем мне жить теперь, когда вся моя жизнь в ней была? Не полюбят уж меня больше, а если тебя не любят – зачем жить на свете?

– Слава и богатство есть у тебя, отец…

– Дай мне один ее поцелуй и возьми это себе в награду. Все мертво – лишь любовь женщины жива. Нет любви – нет и жизни у человека, нищ он, и жалки дни его. Прощай, сын, да пребудет благословение Аллаха над твоей главой дни и ночи жизни твоей, – и повернулся хан лицом к морю.

– Отец, отец!.. – что еще мог он сказать человеку, которому улыбается смерть?

– Пусти меня…

Быстрыми шагами подошел хан к обрыву и кинулся вниз. Не остановил его сын, не успел. И опять ничего не было слышно – ни крика, ни шума падения. Только волны плескались там, да ветер гудел дикие песни.

Долго смотрел вниз Толайк Алгалла и вслух сказал:

– И мне дай столь же твердое сердце, о, Аллах!

И пошёл во тьму ночи.

…Так погиб хан Мосолайма эль Асваб, и стал в Крыму хан Толайк Алгалла… 

В оболочку старинной легенды упакована история человеческой драмы, не уступающей, на мой взгляд, сюжетам лучших античных авторов или даже более поздней драме Шекспира «Отелло».

В следующем нашем рассказе о крымских легендах мы доберемся и до уровня «Короля Лира», прикоснувшись к сказаниям и историческим сведениям о владыке Понтийской империи царе Митридате.

P.S. Не могу не коснуться здесь и творчества моего любимого Борхеса. У него есть рассказ «Разлучница» со схожей фабулой, но на почве латиноамериканской жизни конца девятнадцатого века. Если не читали, поверьте – мощно написано! Это история  о двух неукротимых гаучо, неразлучных братьях Нильсенах, чья крепкая связь рушится, когда один из них приводит в дом женщину. Чтобы сохранить братскую любовь и избежать конфликтов, эти двое решают убить ее…