Антон Васецкий: "Настоящей поэзии неважно, какими стихами ее записали…"

Куратор литературного проекта «Провинция показывает зубы» клуба «Русского института» (2007 — 2008). В разные годы стихи Васецкого использовались в проекте «Круг чтения» Московского художественного театра имени Чехова. Член секретариата Союза писателей Москвы.

Владимир Буев взял у Антона Васецкого интервью, приуроченное ко дню рождения.

 

 

Владимир, спасибо, что предложили пообщаться. Выбор действительно трудный. Потому что, хоть говорить всерьез об авторской репрезентации в наши дни и смешно, своего рода визитные карточки у поэтов существуют. И, наверное, нужно было бы выбирать из них. Вместе с тем всегда есть естественное тяготение к свежим текстам. Поэтому предложу следующее.

 

 

Женя шутит. Возможно, всему виной моя дебютная публикация в журнале «Уральская новь», выпускавшемся челябинским поэтом и культуртрегером Виталием Кальпиди. На момент ее выхода мне было двадцать. Спустя два года я дорос и до «Урала». По словам Жени, моими виршами зачитывались местные филологические девицы. Если вспомнить, что сама она выросла в Челябинской области, это лестное признание. Что же касается именно вундеркинда — если признаки акселерации в моих первых публикациях и обнаруживаются, эталонным ребенком-поэтом я все же не был. Как многие, писал что-то с подросткового возраста, а потом заболел Серебряным веком, и пошло-поехало. Хотя самые первые строки пришли в глубоком детстве и были озарены восторгом попадания в метр и рифму. Что-то вроде такого:

 

 

И так далее.

 

Пришли они действительно потоком с неба. Но речь же идет о советском детстве. А это и пластинки с Сергеем Михалковым, и Самуил Маршак с Корнеем Чуковским, и утренники в детсаду. Так что игнорировать такой мощный способ говорения в последней трети восьмидесятых шестилетнему обалдую, наверное, было невозможно.

 

Думаю, часто наши мысли по поводу того, что мы что-то решили и выбрали — это заблуждение. В конце концов, мы говорим про конец девяностых, региональный город, простую семью, соответствующие материальные возможности и крайне ограниченную информированность (интернет только начинал распространяться). Не уверен, что кто-то из моих близких знал о существовании Литературного института. Я — точно нет. Так что речи об учебе в другом городе не шло изначально. Ввиду склонностей и интересов мой выбор лежал между филфаком и журфаком в местном государственном университете. Первое понятно — я был втайне влюблен в учительницу по литературе, сходил с ума по ее предмету и считал его вершиной человеческой деятельности. Второе было связано с тогдашней конъюнктурой и моим заблуждением, что печатная журналистика выступает прямым продолжением литературы. Так во время первой летней практики я вошел в профессию. Потом быстро понял, что поэзия и работа в СМИ существуют отдельно. Но вкус финансовой независимости брал свое, взрослел я не по дням, а по часам, и в результате отдал журналистике около десяти лет, попробовав себя и на телевидении, и в печатных изданиях, и в электронных. Последние шаги совершал уже в Москве, куда переехал в 2005 году навстречу федеральной славе (сарказм). Потом по всей медийке ударил кризис 2009 года, и я перешел в так называемые коммуникации — пиар, контент-маркетинг, креатив — чей инструментарий был тесно связан с тем, что я умел делать. Можно думать, что и это было выбором. Но, как написал когда-то Виктор Пелевин (не забыв и про увлечение поэзией), русские мальчики нового века проходят все эти поприща по очереди. Что же касается преподавания, то тут все вышло само собой. Меня все чаще просили о ликбезе по тому или иному вопросу, я старался дать его в максимально доступной форме, все были в восторге. В итоге не заметил, как стал почитывать лекции в Высшей школе Останкино, затем в РЭУ Плеханова и НИУ ВШЭ… Наверное, срабатывает принцип — всегда ходить туда, куда приглашают.

С Андреем Коровиным на том же вечере.
 

 

Михаил Гундарин — замечательный поэт, критик и, как ни удивительно, мой коллега по медийной и преподавательской сферам. Редкий случай, когда не знаком с человеком тесно, но понимаешь, что ДНК у вас сформированы схожим образом. Бесспорно, основания у такого его взгляда и такой его оценки для моей последней (не будем использовать альпинистских эвфемизмов) книги есть. В конце концов, в свои двадцать я начинал с активной работы с компьютерным (и не только) сленгом, что было зафиксировано в критике Юрием Казариным, и дальше так или иначе к теме бытовой цифровизации возвращался не раз. Другое дело, что и она, и разящий холодом мегаполис, и другие темы для меня всегда были фоном для поиска чего-то более значимого. Будь я на десять — пятнадцать лет старше, этим фоном для поиска стали бы язык газетных передовиц и лозунгов (как, например, в первой книге Виктора Коркия) и, допустим, реалии дефицита и блата. Так что сфера, которую Михаил Гундарин безошибочно идентифицировал в книге, все же не главный предмет моего изучения.

 

 

Оценка Артема Скворцова выходила за рамки только этого определения. Приведенные вами слова касались части моих текстов, включенных во вторую книгу. Есть разные подходы к созданию поэтического текста. Прямое лирическое высказывание, когда автор недалек от героя и пытается свою повседневность превратить в поэтический факт. И дистанцирование автора от героя с последующим поиском смыслов (или формальных решений), пусть и на фоне некоторых узнаваемых реалий повседневности. В юности я не миновал первого соблазна, воспринимая, впрочем, его как перенос принципов автофикшна в поэтическое поле. Но к тому моменту, когда Артем Скворцов читал мою вторую книгу, уже осознанно двигался во втором направлении. Насколько успешно — другой вопрос. Назовем это попыткой непрямого высказывания, в котором подтекст замаскирован за сюжетным слоем. Понимаю, что усложняю тем самым себе задачу. Не каждый читатель готов искать дрова, если на заборе написано другое. Но так хочется верить в силу подтекста.

На вручении наград Премии Казинцева, июнь 2024.
 

 

Эти слова относятся к анализу конкретного текста, в котором герой ждет к себе в гости незнакомку-страну, волнуясь, что его квартира ей не понравится, и она его осудит. В том юношеском стихотворении я неосознанно нащупал ход, к которому поздее вернулся. В какой-то момент возникла даже наглая мысль спорить с Владиславом Ходасевичем, что «мы и гибнем, и поем не для девического вздоха». А для чьего еще? Женское начало — один из самых непостижимых образов в поэзии. Любовь уподобляется жизни. Жизнь уподобляется стране. Страна уподобляется музе. Муза уподобляется смерти. И за всем этим стоит Эвтерпа. Так что ты никогда не уверен по поводу подлинной принадлежности «азбуки в женской руке». Ясно одно. Это рука — кого надо рука. И, возможно, она действительно приоткрывает дверь к более масштабному мировосприятию. Я с огромным уважением отношусь к Артему Скворцову как к критику и поэту — и благодарен ему, что он отметил это.

Если ничего не путаю, то эта оценка может отталкиваться от конкретного текста — «Клуб анонимных поэтов», в котором я действительно попытался срифмовать путь среднестатистического автора с путем среднестатистического человека, находящегося в болезненной аддикции. Конечно, для меня было большой радостью, что на мою писанину обратил внимание сам Данила Давыдов.

На вручении наград премии «Антоновка 40+», июнь 2024.
 

 

Сложный вопрос. Я всегда был согласен с Даниилом Хармсом, который все четко сформулировал в «Четырех иллюстрациях». В эту же копилку идет известный «тест на утку» (если что-то выглядит, плавает и крякает, как утка, то это утка). Все трое названных вами критиков (и, что важно, поэтов), до чьего образования и кругозора мне еще расти и расти, потратили время и нашли возможным вычленить симпотоматику тех корпусов моих текстов, с которыми столкнулись. Я благодарен им априори. И не только названным вами, но и всем остальным, разбиравшим мои столбцы, не говоря уже в целом об акторах литературной среды, с которыми меня сводила жизнь. Думаю, мне везло, и в результате я получил много хорошего авансом, не заслуживая этого. Например, в Екатеринбурге меня сильно поддерживал поэт и прозаик Евгений Касимов. А в Москве таких людей стало намного больше. Поэтому есть надежда, что новые и важные слова — особенно в отношении «Пользовательского опыта», вышедшего осенью, — еще прозвучат.

 

 

Восхищен, как изящно вы объединили разные смыслы в одном вопросе. Нельзя не вспомнить Ортега-и-Гассета, согласно которому разговорный язык состоит прежде всего из умолчаний. Конечно, я слежу, и для меня было большим сюрпризом, что в Вики появилась посвященная мне страница. Еще один кирпичик в здании цехового признания, который — что ценно — вложил кто-то со стороны. Поэту важно не только писать, но еще и иногда публиковаться, выступать, а также попадать в прицел профессионалов. Мало кто начинает свой путь с фулл-хаусом на руках. Так что ты пристально следишь за каждой картой при раздаче, радуясь самому факту, что эти карты попадают тебе в руки. Какая на них масть — вопрос второй. Дождемся хотя бы полного набора.

 

 

В юности я крайне недоверчиво относился к верлибру, пытаясь мерить творческие методы по принципам художественной школы: научись делать реалистичное изображение, затем экспериментируй. Но в какой-то момент решил, что если хочешь оказаться там, где еще не был, делай то, чего еще не делал. До сих пор не знаю, что из этого более правильно. Надеюсь, буду правильно понят вами и вашими читателями, но, наверное, настоящей поэзии неважно, какими стихами ее записали. Если центонными верлибрами пишет даже Александр Переверзин (см. «Знамя», №12, 2022), то кто мы такие, чтобы воротить от них нос?

На 35 ММКЯ в «Гостином дворе», сентябрь 2022.
 

 

Не буду. Вообще, здесь на ум приходит парадокс с кораблем Тесея, потому что сегодня я буду отвечать совсем не так, как отвечал бы десять лет и тем более двадцать лет назад. Что же будет еще через пять лет? По ситуации на момент весны 2026 года я выберу Пушкина, Ахматову, Тютчева и Цветкова. В еще двух парах совершить выбор не смогу. Почему? Это идет из сердца.

 

 

Я уже упоминал этот парадокс с перестраиваемым кораблем, а если дополнить его мучительным опытом дописывания стихов сквозь годы, то станет понятным, почему со временем я стал меньше доверять себе. Не как человеку или творческой, прости господи, единице, а в моменте. Вот тебе семнадцать, и ты готов умереть за Владимира Маяковского. И, допустим, свысока смотришь на Евгения Евтушенко. Потом тебе двадцать, ты молишься на Осипа Мандельштама и презираешь Бориса Пастернака. Потом тебе двадцать пять, и ты увлечен Александром Еременко, при этом с недоверием относясь к Дмитрию Пригову. Потом ты проходишь определенные метаморфозы в восприятии, например, Иосифа Бродского и Бориса Рыжего. Затем все меняется, и ты переоцениваешь старые пристрастия. В какой-то момент ловишь себя на том, что перестаешь воспринимать поэтов строго эстетически. Подключается этическая сторона. Потом, добравшись до пятого десятка, думаешь: себе вопросы задавай по поводу этики, а не другим. Я веду к тому, что сегодня даже под пыткой мне будет крайне сложно назвать нелюбимых поэтов. Скорее, это будет другая коннотация: те, кого я не понял. Те, до кого я не дорос. Если же говорить о любимых поэтах, то это тоже в известной степени наглость. Мы живем одновременно с Евгением Рейном, Олегом Чухонцевым, Юрием Кублановским. Это среди них я должен выбирать? А как быть, например, с ушедшими Игорем Меламедом и Владимиром Строчковым? А есть еще Ирина Ермакова и Максим Амелин. И десятки тех, кого я не назвал. Боюсь, ничего не выйдет. Но, наверное, я смогу определить то, что до сих пор удивляет и завораживает меня. Переосмысление классической просодии с широким интертекстуальным рядом, не чурающееся аттрактивности — лексической, смысловой или фонетической — с неожиданным финалом. Впрочем, и это с известными допущениями. А еще может быть такое, что ты перечитываешь что-то давным-давно знакомое, и оно открывается заново. Так было с «Россией» Дениса Новикова, которая совершенно не воспринималась в юности.

С Элиной Суховой и Надей Делаланд на четвертом полуфинале фестиваля «Слово без границ» в Смоленске, сентябрь 2025.
 

Все сложнее выбирать что-то одно. Происходит ведь все, везде и сразу. Бывает так, бывает сяк. И даже если хотел одного, а получил другое, в этом тоже есть масса плюсов (не только минусы). Мне не кажутся противоречащими друг другу максимы Владимира Маяковского и Анны Ахматовой. Да, на первый взгляд, мы противопоставляем проактивный утилитарный подход естественному цветению. Но обратите внимание, в обоих случаях все упирается в прах, почву у забора, где, с одной стороны, «лопухи и лебеда», и «таинственная плесень», а с другой стороны — гниение умершего «рядом с десятком <…> коллег» под «разжиревшим боровом» солнца. Обе цитаты отражают вполне объективную реальность в одной и той же локации. Возможно лишь небольшое различие в оптике. Сказал и подумал: а не тот ли это самый забор, за которым лежит совсем не то, что на нем написано?

 

 

По-всякому. Бывали случаи, когда тебе спускали его, и ты сразу записывал, поправив несколько слов. Бывали случаи, когда это была готовая структура с пропусками, которые нужно заполнить. Бывали случаи, когда мучительно вытягивал за строчку по слову на протяжении нескольких лет. Но каждый раз это связано с радостным томлением от ощущения близости чуда. Иногда оно происходит сразу, иногда спустя какое-то время. Иногда не происходит. Переписывает ли поэт в худой подстрочник безупречный трансцендентный оригинал? Вполне вероятно. Однажды мы все это узнаем. Надеюсь, по отдельности, а не одновременно.

С Григорием Медведевым и Владимиром Зайцевым на совместном творческом вечере в Центре русского искусства, Кострома, ноябрь 2023.
 

 

Мы много раз слышали не лишенные истины слова, что многие поэты пишут одно и то же стихотворение всю жизнь. Мне кажется важным отсеивать вот эти разные версии одного и того же стихотворения при составлении подборок для журналов и тем более книг. Их легко узнать. Как правило, это описание одного и того же состояния или сценария. Или воспроизводство приема.

Кажется, что в конечном итоге лучше опубликовать меньше, но представив попытку разнообразия, чем повторить все остроумные, технически безупречные, классно сделанные, но все же версии одного и того же поэтического текста — при условии, что это не цикл или не целенаправленное исследование конкретной темы.

Разумеется, говоря об этом, я исхожу из того, что сам неоднократно становился заложником такой ошибки.

 

Если честно, у меня было составлено две книги, объединенные единой концепцией. Одна — «Не для девического вздоха», а вторая — «Для девического вздоха». И там, и там — регулярные стихи вперемешку с верлибрами, но, как несложно понять из названий, разной смысловой направленности. Вначале их рабочие названия эволюционировали в «Прощай, романтика» и «Привет, прагматика». Потом — в «Раздельные отходы» и «Совместные отходы». Однако главред издательства «Челнок» Григорий Шувалов предложил мне хорошенько подумать, и я выпустил только одну книжку, решив, что без второй никто не умрет. Возможно, что-то из неопубликованного я включу в следующие сборники. Возможно, это так и останется лежать в столе. Сейчас мне было бы интересно написать с нуля новый корпус регулярных текстов. Есть уже четыре или пять штук. Я примерно представляю его настроение и онтологию. Даст Бог — получится осилить лет за пять. Нет — это станет частью пути, который тоже чему-то меня научит. В конце концов, перефразируя известную поговорку про лучший бой, я практически не сомневаюсь, что наши лучшие стихи — это те, которые мы не написали. Не еще, а вообще. 


С Григорием Шуваловым на мастер-классе в рамках фестиваля «Молодой Пушкин», декабрь 2024.