Наталия, пусть не покажется странным такой вопрос, но кем вы себя больше считаете: поэтом, филологом или педагогом? Мешает ли какая-то из ваших ипостасей другой? Если да, то какая ипостась какой больше мешает и чем? Или вы хотите рассказать про триединство?
Владимир, мне этот вопрос странным не кажется, поскольку долгие годы меня спрашивали, как я сочетаю поэзию и юриспруденцию. По первому образованию я юрист и отдала этой сфере деятельности 20 лет. Здесь стоит вспомнить, какое количество русских и зарубежных писателей обучалось на юридическом факультете, работало в судебной палате и т.д. Что касается филологии, то она и означает «любовь к слову», эта чудесная наука объединяет любовь к языку и литературному творчеству, то есть в ней всё совершенно органично и гармонично сочетается. Без языка не может быть стихов и прозы, не может быть книг. А тем, что я знаю и умею, стараюсь делиться с учениками, юными и взрослыми, и лучшим результатом считаю поступление моих учеников в ведущие вузы Москвы (МГУ, МГТУ имени Н.Э. Баумана, РЭУ имени Г.В. Плеханова, РГГУ и т.д.), творческий рост, публикации в журналах и победы в литературных конкурсах. Преподавание в любой сфере — это передача опыта, возможность помочь, а также возвращение «долга» своим учителям, и тоже в своём роде творчество.
Что касается того, что «мешает»: когда я занималась правом, в художественную прозу порой внедрялся официально-деловой стиль; когда стала писать статьи — интегрируется научный. Вопрос переключения регистров: порой нелегко это сделать быстро, увлекаешься.
Сведу через запятую в однородный ряд разноплановые темы вашего поэтического/лирического мира: «любовь» «образы природы», «переживание времени и быстротечности жизни», «одиночество и поиск счастья», «принятие обстоятельств», «жизнь обычного человека». Можно ли сказать, что это полный перечень основных тем, несмотря на его условность? Если не полный, дополните. И вообще, так ли это с вашей точки зрения? Может, назвав какую-то тему, я погорячился? Если всё так, то какая из них являлась для вас ключевой на разных этапах вашей творческой жизни. А какая тема сейчас? Почему?
Мне кажется очень хорошей тема, что вы назвали в конце — жизнь обычного человека. Такого, который проживает полно каждый день своей уникальной, удивительной жизни. Смотрит на мир с изумлением, не устаёт восхищаться им, замечает детали. Отсюда уже и природа, и любовь, и быстротечность. Не помню, чтобы у меня было про поиск счастья, скорее — про его недостижимость, потому что счастье — миг, его иногда и осознать не успеваешь, а как-то задержать, зафиксировать тем более невозможно.
В литературной среде я слышала такую историю, будто пришедшему к нему молодому поэту мэтр сказал следующую фразу: «Хорошо бы у вас кто-нибудь умер». Ему-то было уже доподлинно известно, что лучшие стихи пишутся при внутреннем волнении, сильных переживаниях, связанных с утратами и потерями. Самое давнее стихотворение цикла «Ледяная тетрадь» — «Летящий снег успеть заворожить…» — именно такого генезиса. И много других стихотворений, в этот цикл не вошедших. Такое вот «переживание времени» и «принятие обстоятельств».
Великая поэтесса когда-то написала: «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда, / Как жёлтый одуванчик у забора, / Как лопухи и лебеда…» Из какого «сора» растут ваши стихи? Как возникают первые строки и как потом появляется стихотворение, которое вы сами оцениваете как цельное, законченное?
В юности это случалось довольно легко, как-то само собой. В тот период, когда за месяц исписываешь стихами тетрадь. Это потом уже обучаешься саморедактуре, понимаешь с опытом, что стихи требуют работы над собой. А когда только начинаешь складывать слова в строчки, это удивительно и радостно, это, пожалуй, в каком-то смысле игра. В стихотворении «Умба» у меня есть строки «Из тягостного, из земного рождаются стихи». Несмотря на то, что написано оно более десяти лет назад, я остановлюсь на этом определении. Это некое изменённое состояние сознания, когда слышишь в воздухе какой-то звук, улавливаешь импульс, появляется строчка, другая нанизывается на неё, и так плетутся нити строф. Красивость сказалаJ Психологи бы отметили, что это сублимация: перенаправление энергии в продуктивное русло. Но если можно трансформировать боль в творчество, отчего же отказывать себе в подобной терапии?
Возникает ли с течением времени переоценка какого-то собственного стихотворения? Допустим, вы посчитали, когда оно родилось: вау, вот какое удачное, прямо шедевр! А потом оценка меняется на «суп с котом» (простите за банальную шутку). Часто ли вы по прошествии недель, месяцев или даже лет какие-то из своих стихов переделываете, улучшаете?
Я, знаете, редко вскрикиваю «Ай да Пушкин!», чаще я недовольна собственными текстами. Невозможно, например, написать текст на заданную тему, от этого беда всех тех, кто хочет уложиться в актуальную повестку. То, что ты не прожил внутри себя, тебе никогда не выдать за правду. Иногда, когда я выступаю на мероприятии, судорожно листаю сборник и думаю, что читать совсем нечего. Ну, вот разве что одно или два «приличных» текста. Переделываю стихи я редко спустя месяцы и годы. Иногда разве что черновик найду, «потерянный» текст, если посчитаю жизнеспособным – могу доработать. Но мне комфортнее переделывать стихотворение сразу, в ближайшие дни, потом интерес пропадает. Также и с прозой, оттого я не романист, у меня «короткое дыхание».
На ваши стихи есть множество рецензий и отзывов как профессиональных критиков, так и просто читателей и доброжелателей. Они в целом или даже однозначно положительные. Задавая сейчас вопросы, хотелось бы опираться на те тезисы, которые уже курсируют во всемирной паутине применительно к вашему поэтическому творчеству. Как вы вообще относитесь к комплиментарной критике? А как к некомплиментарной?
Знаете, с критикой очень сложно всё. У нас мало профессиональных критиков, скорее, есть люди, пишущие критические статьи параллельно с массой других занятий. Я сама написала несколько таких статей и могу сказать, что делала это исключительно с симпатией к текстам и желанием поддержать авторов. Отрицательный отзыв — это ведь не всегда про того, о ком пишут, а очень часто — о том, кто это делает. Мне кажется, что «ругать-хвалить» — это слишком примитивная схема, особенно для поэзии. Литературоведение существует для анализа художественных текстов, попытки проникнуть в замысел автора и поиска сверхсмыслов, которые автор, сам не зная, туда вложил.
Конечно, я очень трепетно отношусь к оценке «старших товарищей», значимых для меня поэтов. К негативным отзывам отношусь спокойно: если кому-то не понравилось, кто-то что-то не понял — возможно, я просто не его автор. Я ведь и много смешного о себе читала, а уж слышала сколько — не передать. Например, в юности было у меня стихотворение — разговор утюга и гладильной доски, совершенно дурное, конечно, так где-то в комментариях к нему развилась целая дискуссия на тему отношений мужчин и женщин, люди всерьёз обсуждали «подтекст».
Один из критиков высказался о ваших стихах, что они «настолько искренни и точны, что выдерживают любую “прозаическую нагрузку”, оставаясь стихами». Вы согласны с этим мнением или хочется подискутировать? Действительно ли в вашей поэзии, с вашей точки зрения, много прозаичности?
Мне как литературоведу сложно анализировать собственные тексты, поэтому дискутировать не хочется. Ещё и потому, что я априори благодарна людям, изучающим мои стихи. Это удивительно и замечательно, что ты, живущий ныне автор, смог заинтересовать исследователя. Мне бы хотелось, наверное, чтобы в моих текстах было больше воздуха и звука, но, как уже говорила выше, «из тягостного, из земного». Я абсолютно уверена в одном: я не напишу ничьих чужих стихов, и моих никто другой не напишет, так что остаётся работать так, как даётся.
Вот ещё тезисы из критики: ваш поэтический мир «положительный, или, как теперь говорят, позитивный»; ваши достоинства — «поэтичность, образность, музыкальность»; вы можете «говорить просто о сложном, ничего не упрощая и бесстрашно принимая действительность во всей ее полноте»; вам «не надо прятаться в придуманные грёзы и романтические туманности»; ваша лирическая героиня «испытывает и наивный восторг, и чувство неприятия действительности, и смирение, и гордость»; ваши стихи – это «лирический дневник-исповедь», стихи «грустные, размышляющие, фотографирующие ускользающий момент бытия, полные самоиронии и любви к жизни», «все стихи интонационно окрашены, разнообразие размеров и ритмов делает книгу легкочитаемой». С чем из процитированного вы согласны, а с чем нет?
Кирилл Владимирович Ковальджи, слова которого Вы приводите, был человек, щедрый на доброту. Он много занимался и дружил с молодыми авторами, поддерживал их в начале творческого пути. Я очень благодарна ему за предисловие к книге, хотя вышла она уже тогда, когда Кирилла Владимировича не стало. Благодарю за отклик и моего старшего друга Геннадия Калашникова. И в общем-то всех, кто не прошёл мимо моих подборок и книг, истолковав их по-своему, приняв близко к сердцу или пропустив по касательной.
Но мои книги, конечно, вовсе не дневник-исповедь, во-первых, потому что у меня совершенно нет желания исповедоваться читателю, исповедь восходит к более высоким материям; и во-вторых, потому что лирические герои моих текстов порой абсолютно выдуманные люди, или герои имеют прототипов, но события с ними происходят совершенно иные. Что касается грёз, незадолго до своей смерти поэт Лена Жамбалова сказала, что читала мои стихи в сети, но боялась мне писать, потому что считала меня «гламурной». А потом, говорит, прочитала стихотворение про смерть («Про красивую смерть…»). Так что читатель порой выдумывает себе автора, как автор — лирических персонажей.
Условной некомплиментарностью в критике/отзывах можно назвать только этот тезис: «обращает на себя внимание излишнее пристрастие к объединению в рифмующейся паре открытой и закрытой рифмы: “косе – сень”, “встречались – санчасти”, “траве – круговерть”…» Согласны ли, что такое пристрастие излишне? И вообще: разве неточная рифма – это «грех»? Как думаете, почему на вашу поэзию нет некомплиментарной критики? На большинство других поэтов, с кем я ранее делал интервью, в сети много некомплиментарного…
Владимир, мне кажется, что я не настолько популяризирую своё творчество, чтобы мною так уж сильно интересовались критики. И потом, я прекрасно отдаю себе отчёт, что я поэт не первого ряда. Поэтому и пишут обо мне редко, а если это люди знакомые, испытывающие ко мне симпатию, то комплиментарно. Жизнь такая непростая, творческие люди настолько недолюбленные, недослушанные и недоласканные, что травить их лишний раз — это просто кощунство.
Возвращаясь к вопросу о неточной рифме: это обычно вместе с глагольной — главная претензия к поэтам, такая формальная. Некоторые мэтры настаивают на употреблении только точной рифмы. Я же обычно говорю ученикам, что можно всё, даже розы рифмовать, главное — как это делать. Ведь случается, что примеры опровергают любые правила.
Вы пишете только или преимущественно силлаботоническим стихосложением. Но, кажется, у вас есть опыт написания верлибров. Во всемирной паутине я нашёл немного. В частности, стихотворение «Камень». Как вы относитесь к верлибрам? Почему любите только (или «в основном») рифму?
Некоторые мысли в рифму не ложатся, тогда возникает верлибр или проза. Например, Всеволод Михайлович Гаршин в 1880 году написал известный свой рассказ «Attalea princeps», но ранее, в 1876 году, он написал стихотворение «Пленница» с тем же самым сюжетом. Видимо, даже восьми строф автору не хватило, чтобы полностью высказаться, и он продолжил в прозе.
У меня есть несколько верлибров: «На рынке в Тарту…», «Вечерами приходит чёрная курица…» и др., но с рифмой мне работать интереснее, я не считаю, что силлабо-тоника исчерпала себя. Многие поэты стремятся к верлибру ради лёгкости перевода произведений на другие языки, ведь в мире мало осталось переводчиков, работающих с рифмой. Поэтому я так признательна Вере Хорват — замечательному поэту из Сербии, которая перевела на сербский мою книгу «Черта».
Этот вопрос я не первый раз задаю поэтам. Как вы понимаете есенинскую строку «Розу белую с чёрной жабой я хотел на земле повенчать»? Было ли у вас самой желание повенчать в своих стихах эти две сущности? Может быть, венчали? Если да, то можете процитировать одно из стихотворений, где, на ваш взгляд, такое венчание состоялось? Если таких «венчаний» было много, то процитируйте самое яркое…
Здесь вспоминается уже упомянутый Гаршин — «Сказка о жабе и розе». Всё в нашей жизни перекликается: радость и горе, свет и тьма, красота и уродство, жизнь и смерть. И, разумеется, отражается в стихах. Мне кажется, я попыталась сказать об этом в стихотворении «На улице ста колодцев совсем темно…», хотя, может быть, и в других: «Вот так и вспомнится потом…», «А она лежит, и нога у неё бревно…», «Куркино».
Согласны ли вы с тезисом поэта: «Но коль черти в душе гнездились, значит, ангелы жили в ней»? В вашей душе когда-либо гнездились черти? Часто ли такое внутри вас происходит, если, конечно, происходит? Может быть, гнездились ангелы?
Это как бы продолжение предыдущего вопроса. Говорят, что не бывает плохих людей, но бывают плохие поступки. Сюда же можно отнести плохие мысли, зависимости и другие человеческие пороки. Я живой человек и, разумеется, не идеальный. Я точно так же, как и другие люди, в течение жизни испытывала целый спектр различных эмоций: гнев, боль, обиду, ревность, зависть. Наверное, самое главное — понимать, что происходит в тебе, и понимать, откуда это берётся. Чаще всего за этим кроется что-то другое: усталость, потребность в тепле и заботе, в стабильности. Нельзя тёмным силам позволять руководить твоими мыслями и поступками, «застить глаза». И опустошать. В человеке постоянно происходит энергообмен: поссорился с кем-то, сказал грубое слово — убыло; сделал хорошее дело, послал в пространство доброе намерение — прибыло. Я это даже физически ощущаю. И в сонастройке с находящимися рядом людьми можно и подзарядиться светом, и помрачнеть.
Какое стихотворение, написанное вами в течение всей творческой жизни, вы считаете самым близким себе самой? То есть тем, которое больше всего отражает вашу внутреннюю сущность? Можете его процитировать?
«На улице ста колодцев», о котором я уже упоминала.
На улице ста колодцев совсем темно:
на ощупь идёшь к двери и включаешь свет,
и он обнажает всё, чего больше нет,
он с пасмурным вечером, видимо, заодно.
И лампочка гаснет — вдребезги! На плечо
садится комар и душу твою сосёт.
И нужно тихо выдохнуть «вот и всё»,
ведь белые ночи точно наперечёт.
И светлые дни, и дружеские слова,
когда ты не то, чтоб в мире не одинок,
но просто не помнишь — держится между строк —
а, в общем, знаешь, конечно, как дважды два.
Неважно, сколько сегодня придет гостей,
вы будете спорить о Боге и пить вино.
И кто-то скажет, как много тебе дано,
а после ты тихо ляжешь в свою постель.
Замкнется ловушка — цветная коробка стен,
и будут седаны подвески свои сбивать
на улице ста колодцев, твоя кровать
летит в пространстве, в вечности, в пустоте.
P.S. Улица Мытная в Москве была прозвана улицей 100 колодцев.
И ещё, наверное, «В мире разбилось стекло негромко». У него есть предыстория: в 2011 году ко мне в квартиру пытались проникнуть воры (в третий уже раз), а я как раз находилась дома с маленьким ещё сыном. И вот я подхожу к окну, а с той стороны человек бьёт по стеклу молотком. Это стихотворение о том, что всегда нужно вставать и идти дальше. А ещё у меня есть страшное стихотворение «Каждый год примиряешься с февралём», я никогда не читаю его вслух.
А какое своё стихотворение считаете пусть не близким, но самым удачным? Почему? Можете его процитировать?
Читатели говорят, что это стихотворение, посвящённое моей бабушке. Наверное, потому, что оно как раз о быстротечности жизни, о семейных узах, об ускользании памяти и традиций, о щемящей жалости и о любви, конечно.
А она лежит, и нога у неё — бревно.
Говорит всегда: «Без ноги я уже давно,
как пошла в сберкассу, упала и вот — бедро».
А до этого было лето и огород,
сад из яблонь и слив, соления круглый год.
Земляника, смородина — просто просились в рот.
И семнадцать лет не входила я в этот сад,
там сухие бесплодные яблони тихо спят,
а воротины ржавые — песню свою скрипят.
Там тюльпанов и лилий клубни стали землёй,
королевский крыжовник покрылся коростой-тлёй,
провода над сараем свисают немой петлёй.
А сама говорю: «Не волнуйся, лежи — лежи»,
и мучительно вижу, как в ней засыпает жизнь
и как будто уходит на верхние этажи.
А она вспоминает снова: «Был жив твой дед…»,
словно и не промчалось стремительно тридцать лет,
словно он и сегодня ещё придёт на обед.
И она мне рассказывать будет ещё о войне,
о своём отце, попавшем в немецкий плен,
и о младших братьях, но более — о сестре.
Я стараюсь запомнить тонкую кисть руки,
и прозрачную кожу её, седые виски,
и беззубый рот: «Доживаем мы, старики...»
Мне придётся пройти тропинкой, что заросла,
подписать договор о продаже «сего числа»
и продать свою память — место, где я росла.
Где, копаясь в земле, собирала я червяков,
где я плакала из-за капризов и пустяков
и не думала, что не станет вдруг стариков. 
