Узор в узоре

Алексей Прохоров родился в 1976 году в Москве. В 20 лет, в 1996 году, начал писать стихи. Через 15 лет, в 2011 году, опубликовал первый сборник «Милость». Далее – строгая схема: 2014 год – второй сборник «Промысел»; 2017 год – третий «Превращение»; 2020 год – четвертый «Метанойя»; 2023 год – «Не одинокий рай». Это дало право поэту и литературному критику Александру Карпенко в одной из рецензий справедливо отметить: «Каждые три года Алексей Прохоров выпускает новую книгу. На мой взгляд, его поэзия – феномен нестандартного мышления». Но оно проявляется уже в хронологии выпуска новых книг!..

Фото Юрия Черненко из личного архива А. Прохорова
 

Заглавия всех книг автора, поставленные подряд, мало того, что звучат поэтично, но еще и символизируют некий процесс, чрезвычайно важный для Прохорова. Слова «Милость», «Промысел», «Превращение» не требуют перевода, но вот «Метанойя»… Буквально с древнегреческого – это «сожаление о совершенном, раскаяние». В психологии и психотерапии термин обозначает «переосмысление» фактов или событий, заставляющих пациента раскаяться. А в христианской традиции метанойя равна покаянию. Так объяснение проливает свет не только на загадочное слово, но и на творческий путь поэта. Все этапы его (сборники) имеют религиозное (пред)назначение. «Милость» и «Промысел» в этом контексте – Божии. «Превращение» приводит автора к «Метанойе» (раскаянию). Александр Карпенко о строфе, где обыгрывается это явление, сказал: «…нужна особая смелость, чтобы назвать свою книгу словом, которое большинству читателей неизвестно – «метанойя». Мне нравится такая отвага:

 

Далее, в точности по присказке: «Не согрешишь – не покаешься, не покаешься – в рай не попадешь», – раскаявшийся входит в Рай и оказывается там не один.

 

Только сборник «Монологи чувств и вещей» стоит особняком. Он «выпал из графика»: вышел через неполных три года после «Не одинокого рая» (впрочем, 2025-й подходит к концу, нарушение несущественно). Содержательное отступление (отступничество?) от прежних правил впечатляет сильнее.

 

В ранних книгах Прохорова во главу угла ставилось духовное начало мира и его поэтического отражения. Показательны строки из «Не одинокого рая», связывающие Царствие Небесное с нашей реальностью:

 

 

А у книги «Монологи чувств и вещей» уже заглавие звучит то ли механически, то ли естествоиспытательски: как попытка разума прорваться внутрь природы того, что никто не хочет или не может объяснить. Только не поэт! Он посвятил новый сборник именно предметам, коим несть числа: граммофону, рудеральным видам (сорняки, произрастающие близ человеческого жилья, полынь, чертополох, etc.), зеркалу, мусору (и гарбологии – науке, изучающей мусор), роялю, ключу, кольцу, маяку, фукинагаси (стилю бонсай, имитирующему «дерево, согнутое ветром») и, не смейтесь, швабре. А также естественным явлениям и процессам: гравитации, обмену веществ, перелому, воскресению (в метафоре моллюсков), фону, физическому полю, потерянному звуку… И, наконец, поэт заговорил голосами эмоций: гнева, страха, грусти, боли. Монологи не тождественны по выразительности и художественным приемам – конечно, ведь и у силы у этих чувств неравны. Например, гнев более «остёр», страх более расплывчат и выражен едва ли не гламурным словесным рядом, грусть сознает, что она менее безнадежна, чем скорбь…  Так автор находит для каждого одухотворенного им предмета или явления собственный дискурс.

 

Есть ли в этом что-то от рассматривания под микроскопом, от признания пушкинского Сальери: «Музыку я разъял, как труп»? Вероятно. Однако поэтический «анализ» вещей – любопытный эксперимент. На экспериментальность новой книги Прохорова обратили внимание все её рецензенты и авторы заметок с презентации. Кроме того, гости мероприятия запомнили фразу, запущенную в народ самим Прохоровым: презентация прошла под лейтмотивом «удиви самого себя». Что определяется еще одним неологизмом автора: явление «изрядавонное».

 

Здесь надо сказать, что строгий ценитель заметил бы кое-где в текстах неточные рифмы, произвольный размер. Это не недочеты, а средства выразительности. Ведь вещи говорят, как могут, а Прохоров записывает за ними. Вещам говорить сложно, но очень хочется. Поэт дарит им такое право:

 

не важен срок наперебой

 всем дарит каждый миг

 любое время быть другим

 и вечность быть собой

 

«Изрядавонная» книга требует «изрядавонных» стихов – и автор собрал в «Монологи чувств и вещей» принципиально новые для себя тексты. Новая книга по объему чуть не вдвое меньше предыдущей. В лирике и философии Алексей Прохоров уже поднаторел и создал много личностных текстов в традициях русской классической и авангардной лирики. А экспериментальную поэзию в уникальном ракурсе высказывания вещей и чувств он еще осваивает, словно трудный иностранный язык, вместе со своими необыкновенными героями учась говорить на нем. Что и описал с легкой самоиронией:

 

он сам в очках а руки в красках

 улыбка в рыжей бороде

я помню тот простой рассказ нам

 как будто бы не о себе

 он говорил о смыслах жизни

 о неустойчивых вещах

 о том как долго эти мысли

 ждут часа в наших существах

 о том как он узор в узоре

 себя в судьбе судьбу в себе

 все перемешивает споря

 с самим собой наедине

 

При этом далеко от великой русской литературы поэт все же не уходит, а стоит на её мощной базе. Так, цикл «Монолог ключа» начинается с отсылки к Островскому:

 

 

- а затем последовательно упоминаются «Вишневый сад» с его запертым слугой и набоковский «Дар». А в «Монологе кольца» вмиг узнается центон:

 

 «кто я что я только лишь мечтатель

 

Да и в «Монологе перелома», который якобы о травме:

 

 то поперечный то продольный

 

внезапно пробуждаются ноты грозного обличения современной поп-культуры:

 

 

Да, перелом бывает не только у кости, но и у эпохи – и автор осмысливает все его значения. Символом культурного перелома стала одна из самых известных песен 90-х. И оборот в финале, который мог бы предстать комическим: «мой монолог к вам всем спешит /  в непреломляемую часть души», — восходит до гласа вопиющего в пустыне. 

 

О новом сборнике Прохорова можно долго говорить – но эта книга из тех, которые надо читать и «переживать» самостоятельно. Или читатель «услышит» автора, или посыл поэта останется для него «потерянным звуком», который откровенно говорит:

 

Перечислю стихи, вызвавшие у меня душевный отклик. Таков, например, открывающий сборник «Граммофонный цикл», в начале которого поэт указывает на конечность бытия – и любого в нем действа:

 

 

Но ближе к финалу «Граммофонный цикл» оказывается длинной и сложносоставной балладой не о смерти, не о музыке, не об искусстве в целом, а о том, как проживается жизнь в служении искусству – и «конец»  здесь не играет тут никакой роли, ибо:

 

VII

 кто это все придумал

 

В этом тексте нельзя не отметить броскую метафору: «мой друг оделся в алый фрак инфаркта / и вышел в свет». Образ совершенно футуристический! Недаром поэт и критик Константин Комаров констатирует: «В <новой книге> Алексей Прохоров вышел на новые творческие рубежи, позволив говорить о себе как о неофутуристе, осуществляющем смелые эксперименты со звукосмысловой материей стиха». От футуристов у Прохорова и желание конструировать слова, добиваясь ярких смыслов:

 

 

В первой строке не опечатка. Суровый месяц зимы не «лидокаиновый», не обезболивающий, а смешивающий понятия «лед» и «Каин».

 

Я бы к наследию футуристов у Прохорова добавила еще «аудиовизуальную» материю стиха: во многих текстах поэт сознательно смешивает звуки и цвета, точно близкий ему художник Василий Кандинский, природный синестетик, слышавший краски и видевший шумы.

 

слепому зеркало глухому гусли

 откуда слушает и смотрит бог

 кто оказался в неизвестном русле

 пускай услышит этот монолог

 

***

все выражается посредством фона

 и если страх забыт и виден свет

 в заезженных дорожках граммофону

 то виден и тебе хотя бы след

 

Последнее стихотворение перекликается с покорившим меня «Граммофонным циклом».

 

Закончить хочу стихотворением «Монология литературы». Дерзость автора в том, что литература как бы отрицает и бичует за ненужность сама себя:

 

 

Но после долгих и синонимичных аргументов стихотворное высказывание превращается в собственную противоположность – а это ведь и есть поэзия! 

 

 

Безусловно, нельзя сказать «мое непаханное поле заросло / никто сюда не ходит все забыли», когда есть поэты, пускающиеся в такие мастерские эксперименты!  У Прохорова действительно получился «узор в узоре», новое явление русской словесности.

 

Поздравляю Алексея Прохорова с интересной книгой и желаю ей успеха у читателей!